Nārada Purāṇa

Первою приметою золотого века названо отсутствие купли-продажи, второю — что Веды ещё не поделены; и сказано, что богов, ракшасов и нагов тогда «не было»: все были равны богам. Порча описана как выцветание — белый, бледный, красный, жёлтый, чёрный. Главною приметою кали названа не жестокость, а зависть: увидев доброго, все ему завидуют; а круг замкнут — короткая жизнь мешает выучиться, неучёность плодит беззаконие, беззаконие укорачивает жизнь. В длинном перечне примет вперемешку идут вещи разной тяжести. Есть точные и горькие наблюдения: царь обирает подданных непомерными податями; корову любят «по причине жадности до молока»; обряды творят «ради показного»; «положив в сердце дурное дело, шлют благую речь»; «до достижения своей цели творят люди родство»; хула на отца, мать и детей названа привычкою; и «губящие доверившихся» — единственное обвинение, которое время не сделало спорным. Но добрая половина жалоб — на то, что низшие перестают прислуживать высшим, что женщины не слушают мужей, что «высшие достигают низости, а низшие высоты»: это тревога сословия за своё место, а не порча нравов, и несправедливостью тут является как раз прежний порядок. Много и брани в адрес иных толков — нагих, в охряном, с косами, в красных лоскутах, — это спор школ, а не нравственный приговор. Зато развязка переворачивает всё: тёмный век назван самым выгодным — то, на что прежде уходили годы, теперь стоит суток; засчитано произнесённое «бескорыстно или корыстно»; имена Шивы поставлены наравне с именами Вишну; и даже «хулящие Веду не достойны ада от памятования Хари». Венчает главу знаменитый стих: «имя Хари именно, имя именно, имя именно — моя жизнь; в кали нет иной участи».

Вторая пада книги открывается беседою Бхригу и Бхарадваджи — о том, откуда всё и куда девается. Первым творением названо пространство: не свет и не время, а место, где всему быть; дальше идёт цепь, которую можно проверить глазом, — вода, огонь и ветер, а из их встречи земля. Мир описан как тело: горы — кости, реки — жилы, океаны — кровь. На вопрос о размерах ответ честен: конца не видят даже боги, и из этого незнания выведено имя — Бесконечный. Ученик ловит наставника на противоречии — если лотос был раньше Брахмы, то Брахма не первороден, — и спрашивать так разрешено. Ответ о происхождении стихий начинается не с откровения, а с того, что риши сто лет стояли и молчали; звук объясняют домашним опытом — дом без щелей кажется беззвучным, а налей воды, и он зазвучит; огонь рождается от трения ветра о воду. Горы, тучи и земля объявлены водою, которая «застыла». Сердцевина главы — спор о том, живы ли деревья: Бхарадваджа возражает, что у них не видно пяти стихий, а Бхригу доказывает наблюдениями, не ссылками. Лист вянет от жара — значит, дерево осязает; плоды осыпаются от грома — значит, слышит; лиана находит опору — значит, видит; от воскурений оно здоровеет — значит, обоняет; срубленное отрастает и знает счастье и горе — «вижу я жизнь у деревьев; бессознательности не обретается». Дальше идёт разбор тела по стихиям и пяти ветрам, запахов, вкусов и цветов — с точностью повара и лекаря; а в конце путь йогинов оказывается тем же самым, по которому идут соки пищи: тропа к освобождению проложена по телу, а не мимо него.

Глава начинается с самого сильного возражения, какое вообще можно предъявить учению о душе: Бхарадваджа доказывает, что душа — лишняя сущность. Всё в теле объясняется ветром и огнём; у умирающего никакой души не видно, видно лишь, что вышло дыхание и остыл жар; рассеянный человек не слышит обращённой к нему речи, а спящий не видит и не осязает — значит, знает ум, а не душа. И если умерший исчезает без остатка, то корова, отданная ради иного мира, никого не переправит: ни дарителя, ни принявшего уже не будет. Ответ Бхригу не отмахивается, а достраивает наблюдение: угасший огонь ушёл в пространство и потому неуловим, но не уничтожен; так и джива при оставлении тела пребывает подобно пространству, неразличимый от великой тонкости. Знающий один, а чувств пятеро, и он в теле — как капля воды на лотосе. Сердцевина главы — спор о сословиях. Бхарадваджа спрашивает прямо: если варну различают по цвету, то пот, моча, кровь и желчь у всех одинаковы, откуда же деление? Ответ звучит без оговорок: «нет различия у сословий, весь мир состоит из Брахмана» — а сословность нажита делами. Цвета розданы по нраву: гнев и дерзость сделали красным, жадность и нечистота — чёрным; не цвет объясняет поведение, а поведение цвет. И дальше: если признак шудры найдётся у брахмана, а у шудры не найдётся, — «шудра не будет шудрою, и брахман не брахман». Брахман определён набором свойств, каждое из которых проверяемо: правдивость, щедрость, незлобие, милость, подвиг, — ни одно не связано с происхождением. Отсюда видно, чего стоят главы этой же книги, где сословие выводят из рождения и на нём строят запреты. Завершает главу учение о четырёх ашрамах: распорядок дня ученика; дом, названный корнем всех прочих ашрамов, потому что странники и отшельники кормятся именно с него; лесная жизнь с растрескавшейся кожей и ночлегом на золе; и странник, равный к комку земли и к золоту. Последний образ возвращает к тому, с чего начался спор, — свет без топлива.

Беседа Бхригу и Бхарадваджи доходит до конца. Начинается глава с вопроса об «ином мире» — и ответ неожиданно земной: это страна на северном склоне Химавата, куда можно дойти; блаженство её описано без чудес — смерть приходит в срок, болезни не пристают, плод дела виден сразу. Тут же, без перехода, речь о здешней жизни, где одни живут в чертогах, а другие великим трудом добывают пропитание, и жадность выведена не из бедности, а из достатка. Землю называют местом дела: не наградой и не наказанием, а тем, где дело совершают. Дальше идёт разбор человека по частям. Каждой стихии отданы предмет, орган и действие: пространству — звук, слух и отверстия; воде — вкусы, влажность и язык. Счёт восходящий: пять стихий, ум шестой, буддхи седьмой, знающий поле восьмой, — и наверху оказывается не сила, а свидетель. Уму отдано сомнение, буддхи — решение: различие проведено по работе, а не по имени. Три качества определены через то, как они ощущаются, — приятное касание, тягостное касание, тёмная неясность; признаком тьмы названа не злоба, а невнятность. Союз саттвы и знающего поле объяснён двумя образами: комар в плоде удумбары и рыба в воде — неразделимы и при этом остаются разным; «качества не знают души, а она знает качества целиком». Отдельно стоит редкая по прямоте строка: об одном и том же решают по-разному, а потому, взвесив оба мнения, решать надо по собственному разумению. Завершает главу йога созерцания, и сказана она без прикрас: сидящий назван «как полено», ум сравнён с каплей на листе, что дрожит от любого движения, а сорвавшееся сосредоточение — с ветром. Совет прост и повторён дважды: не унывать. Груда золы, облитая разом, остаётся сухой внутри — пропитывается она только помалу; так же и чувства утихают лишь постепенно. Спор, начатый с отрицания души, кончается тем, что ученик кланяется наставнику.

Царь Митхилы держит в доме сотню наставников разных школ и слушает их всех — спорить при нём о том, что бывает после смерти, дозволено. Приходит странник Панчашикха, ученик Асури и внук по учению самого Капилы; имя своё он получил не по отцу и не по школе, а по кормилице Капили. Царь оставляет сотню наставников ради одного пришельца, и книга этого не осуждает: выбор сделан по существу сказанного, а не по числу голосов. Дальше идёт редкий по прямоте разбор самих орудий знания: что корень — восприятие или предание, и годится ли вывод. В доказательство невидимых причин приводят магнит, солнечный камень, семя в крохотном зёрнышке смоковницы — то, что можно показать; и тут же сами эти доводы разбивают: все примеры взяты из телесного, а речь о бестелесном. Ссылка на предание объявлена недостаточной там, где гибель видна воочию, а людей, которых тянут преданиями, сравнивают со слонами под крюками погонщиков — и сказано это внутри книги, которая сама есть предание. Джанака возражает честно и до конца: если по смерти ничего не остаётся, то бдительный и небрежный равны, и знание ни к чему. Ответ отвергает сразу обе крайности — ни завершения уничтожением, ни завершения вечным бытием: человек есть совокупность тела, чувств и сознания, и уничтожаться нечему, потому что единого предмета не было. Причина бесконечного страдания указана точно: принять эту совокупность за собственное «я»; страдание держится не на боли, а на присвоении. Отречение расписано по ступеням — имущество, наслаждения, счастье, — и в списке пут названы узы, идущие от собственных детей, и узы божественные. Завершается глава знаменитой строкой: увидев свой город в огне, царь сказал: «поистине, ничто моё здесь не горит». И обещание в конце скромное — не то, что бедствий не будет, а то, что они не сделают несчастным.

Глава начинается с разбора слова. Знание разделено надвое — от предания и от различения, — и сказано, что искушённый в Шабда-брахмане достигает Брахмана высшего: ступень не отменяется, а проходится. Затем имя «Бхагаван» разбирают по слогам, как разбирают всякое слово: что значит «бха», что значит «га», что значит «ва»; шесть «бхаг» перечислены поимённо, и среди них — знание и бесстрастие. Тут же признана и граница языка: о Непостижимом это слово употребляется переносно, и к другим прилагается только так. Изучение и йога названы двумя глазами — ни одним из них по отдельности не увидеть; и сказано прямо, что плотским глазом этого не увидеть вовсе. Вторая половина главы — рассказ о двух двоюродных братьях, разделивших между собою два пути: Кешидхваджа взял знание, Кхандикья — дело. Кешидхваджа отнял у брата царство; у него на жертве тигр убил жертвенную корову, и никто не знал искупления — ни жрецы, ни Кашеру, ни Шунака: знал лишь побеждённый враг. Царь поехал в лес к тому, кого разорил, зная, что может быть убит. Кхандикья встретил его с натянутым луком и упрёком, бьющим по самому уязвимому: одежда отшельника не спасала оленей, чьи шкуры на нём. Советники требовали убить врага и вернуть землю; Кхандикья взвесил и решил, что победа над иным миром бесконечна, а над землёю кратковременна, — и ответил честно, до последней подробности. Совершив жертву, Кешидхваджа почувствовал, что дело всё же не завершено, и вспомнил: не уплачена плата учителю. Он вернулся в тот же лес — во второй раз опаснее, чем в первый. Советники снова требовали просить царство; Кхандикья усмехнулся и попросил единственное, чего у победителя в избытке, — знание. Плата за науку оказалась наукою. Дальше идёт определение авидьи в одной строке и без образов: считать душою не-душу и своим не-своё; тело сравнено с глиняным домом, который чинят той же глиной, а странник круговорота устал не от пути, а от ослепления и покрыт «пылью впечатлений», которую смывает тёплая вода знания. Кончается глава образом воды, кипящей не оттого, что горит, а оттого, что стоит в горшке над огнём, — и словом «йога», с которого начнётся следующая глава.

Обещанное учение о йоге, изложенное побеждённому царю его победителем. Всё оно держится на одной строке: ум и есть у людей причина уз и освобождения — разница только в том, к чему он привязан. Йога определена не как состояние, а как движение ума, «зависящее от собственного усилия»; без усилия это не йога. Порядок положен строгий: сперва обузданья и уставы, потом ветры дыхания, потом чувства, и лишь затем твёрдость сознания. Одни и те же обузданья дают разное — желающему особый плод, бескорыстному освобождение: различает не действие, а намерение. Кто не успел в этой жизни, продолжит упражнение в следующей; утешение дано без обещания скорого успеха. Сердцевина главы — вопрос Кхандикьи: на что опереться уму? Ответ признаёт прямо, что высшего облика помыслить нельзя, и потому даётся грубый, доступный глазу. Мир при этом описан лестницей без разрывов: сила сознания «весьма мала» в бездыханном, больше в растении, ещё больше в пресмыкающемся, в птице, в звере, в человеке — различие названо степенью одной и той же силы, а не разными породами. Дальше идёт подробнейшее описание образа для сосредоточения — лицо, глаза, шея, одежды, оружие; подробность здесь не украшение, а опора. Проверка предложена простая: не отходит ли образ, когда человек говорит, стоит или занят делом, — успех меряют не в тишине. И тут же начинается обратный ход: с достигнутого образа снимают оружие, потом украшения, потом всё, кроме одного члена, потом и его. Восхождение идёт не прибавлением, а убавлением, и кончается схватыванием, «лишённым воображения». Завершается всё двумя разными судьбами: Кхандикья отдаёт царство сыну и уходит, Кешидхваджа возвращается в город и продолжает править, перестав лишь действовать с умыслом. Приходят они к одному.

Нарада спрашивает о простом: как снести обиду от дурного человека, — и вместо правила получает рассказ. Царь Бхарата, чьим именем названа эта земля, оставляет царство сам, породив наследников, и уходит в Шалаграму. Его день расписан подробно — омовение, солнце, слог, туласи, чистая вода, — и именно этот порядок перебивает случай: лань, пришедшая напиться, пугается львиного рёва, прыгает, роняет в реку недоношенный плод и умирает. Подвижник, стоящий по горло в воде с молитвой, протягивает руку без колебания. Дальше происходит то, ради чего рассказ и ведётся: тот, кто отверг царство, сына и всю родню, не устоял перед оленёнком. Привязанность здесь не названа виной — он спас живое существо и выходил его, — беда лишь в том, куда ушёл ум: «не так, как на Ачьюте». Умирая, он видел только оленя и родился оленем; помня прошлое, ушёл от матери в то же место и, отслужив своё, родился брахманом со всем знанием — и не читает, не отвечает, ходит грязный и слывёт тупицей. Юродство объяснено расчётом, а не болезнью: почёт разоряет йогу, презрение её бережёт; с оговоркой — скрываться так, «не портя дхармы благих». Родня заставляет его работать в поле за еду, а управитель царства Саувиры берёт на подённую повинность нести паланкин. Он идёт медленнее прочих, глядя лишь на несколько шагов вперёд, чтобы не раздавить живого. Царь бранится — и получает ответ, отрицающий всё разом: и тучность, и ношу, и усталость, и самого носильщика. Дальше идёт разбор, ради которого написана вся глава: земля держит стопы, стопы голени, голени бёдра, и так до плеч, — опора всегда оказывается ниже, и «меня» среди неё не остаётся; дерево, брус и паланкин — одно вещество под тремя именами, и царь сидит не на дереве и не на брусьях, а в слове; зонт есть только там, где есть его спицы. В один ряд поставлены мужчина, женщина, корова, конь и дерево, а «царь» и «слуга» объявлены такими же именами — и сказано это царю, сидящему на плечах говорящего. Царь сходит с паланкина и берёт носильщика за ноги: власть уступила доводу, а не силе. Кончается всё не ответом, а заданием: стань внимательным и поразмысли сам, кто ты.

Царь, сошедший с паланкина, не притворяется понявшим: он прямо говорит, что ум его смятён, и повторяет слова носильщика почти дословно. Он шёл к прославленному Капиле и встретил истину по дороге, у подённого работника. В ответ на вопрос «что есть высшее благо?» слово «благо» разбирают на все лады: для одного оно богатство, для другого сыновья, для третьего небо, — все правы, и потому ни один ответ не годится. Богатство не может быть высшей целью хотя бы потому, что его тратят; обряд, сложенный из дров и топлёного масла, не может дать негибнущего плода — из чего сделано, тем и кончится. Главным благом названо то самое дело, из которого убрали расчёт на плод. Дальше идёт вставной рассказ, ради которого написана вся глава. У Нидагхи есть знание и нет привычки: он знает о недвойственности и живёт различениями. Учитель Рибху приходит к нему через тысячу лет неузнанным, и проверка начинается с пустяка — с угощения: гость просит того, что есть в доме, а хозяин тут же делит еду на дурную и сладкую. Ответ разбирает голод по причинам — огонь сжёг, вода истощилась — и ни в одной из них не находит того, кто голоден; вежливые вопросы «откуда, где живёшь, куда идёшь» разобраны как бессмысленные для того, кто нигде не помещается; вкус объяснён переменчивостью — сегодня сладко, завтра приедается. Ученик уверен, что ослепление погибло, — и учитель уходит, не споря. Ещё через тысячу лет он застаёт Нидагху в стороне от толпы, голодным, с вязанкой дров, — внешне образец подвижника. Разговор о том, где царь и где слон, кончается тем, что Нидагха вскакивает учителю на плечи, чтобы объяснить наглядно, что такое «верх» и «низ», — и получает единственный вопрос: «который ты и который я?» Учителя он узнаёт не по облику, а по тому, чем его застали врасплох. Второй раз Рибху приходит не потому, что ученик был плох, а «из любви учителя». Кончается глава строкой, после которой добавлять нечего: он — я, он — и ты, он — и всё это; и освобождение обещано не только рассказчикам, но и слушающим.

Нарада спрашивает о Шуке, сыне Вьясы, — а ответ начинается с науки о произношении: прежде чем рассказать о том, кто родился знающим, объясняют, чему вообще учатся. «Не годами, не сединою, не богатством, не роднёю» творили риши дхарму — перечислены как раз те четыре вещи, по которым обычно и судят о человеке, и ни одна не годится; а миллионы книг названы бесполезными без учителя. Дальше идёт самый технический текст всей книги — первая веданга, шикша. Начинают с того, зачем она нужна: мантра, ущербная по тону, «не выражает того смысла» и губит жертвователя, как знаменитое «индрашатру», где одно ударение превращает губителя Индры в губимого им. Мера произнесения дана в одной оговорке: «не силён ты, а внятен». Затем — строй Самаведы: семь тонов, три грамы, двадцать одна мурчхана, сорок девять танов, и у каждой школы своя мера, которую не скрывают. Каждая ступень услышана у живого — павлин, корова, коза, краунча, кукушка, конь, слон — и выведена из места в теле, где рождается звук. Названы десять достоинств пения и четырнадцать пороков, причём половина пороков не о голосе, а о состоянии поющего: робкое, испуганное, смятённое. Кроме деревянной вины названа «телесная» — сам поющий; звукоряд раскладывают по пальцам руки, и устав расписан до фаланг. Три скорости даны по назначению: быстро — когда учишь себя, средне — когда исполняешь, медленно — когда учишь другого. Затем следует свод правил об ударении, разбираемых по случаям и подтверждаемых длинными списками слов из гимнов; мера времени определена мигом глаза, а по другому мнению — вспышкой молнии, и обе стороны названы. Согласный назван самоцветом, а тон — нитью, на которую он нанизан. От тонкостей ударения текст без перехода сворачивает к распорядку дня: когда вставать, из какого дерева зубочистка, что съесть, — голос считают частью тела. Кончается всё наставлением об учении: изученное по книге, а не у учителя, «не сияет посреди собрания»; убывающая сурьма и растущий муравейник — образ того, как незаметное за день складывается в годы; муравей проходит тысячу йоджан медленно, а Гаруда, если не двинется, не пройдёт и шага. В списке помех оказываются и женщины, которых велено бежать, как ракшаси, — правило написано для юноши-ученика и говорит о женщинах как о помехе чужому пути; зато о причинах неудачи сказано без лазеек: лукавство, робость, самолюбие, погоня за молвой, ожидание одного лишь своего.

Вторая веданга — кальпа, наука об исполнении обряда. Пять кальп названы по назначению (звёзды, Веды, самхиты, волшба, умилостивление знамений), и тут же сказано, что в других школах порядок иной; для разбора выбрана грихья-кальпа — домашний обряд, «ныне пригодный для всех». Начинается всё с мелочей, за которыми видно устройство мысли: обметание земли объяснено не чистотою, а тем, что по ней ползают черви и мошки, — первый жест обряда оказывается заботой о том, кого можно раздавить; у коровы бесплодной, увечной или потерявшей телёнка не берут даже навоза; игра, тяжба и жертва поставлены в один ряд — во всех трёх равнодушие губит дело. Утварь расписана до пальца, мерою служит собственная рука; слепленное на гончарном круге названо асурским, а вылепленное руками — божественным. Огонь описан как тело с ноздрями, глазами и устами, и один и тот же ковш при разном хвате даёт то рост, то недуг, то смерть. Вторая часть главы — о Винаяке, которому отданы разом власть над ганами и власть чинить помехи. Признаки одержимости им выписаны точно: человек видит во сне погружение в воду и бритые головы, считает себя преследуемым, унылый, поникает без причины, и ни у кого ничего не выходит — царевич без царства, девица без мужа, женщина без ребёнка, ученик без учения, купец без прибыли, пахарь без пашни. Лечат омовением, растираниями и добрыми словами, сказанными вслух другими людьми. Затем — почитание девяти планет, которые можно отлить из металла, а можно нарисовать на полотне, и оговорка, что начавший с планет, минуя Матерей, встретит помеху. Заключительная и самая длинная часть — питри-кальпа, поминовение предков: кого звать и кого не звать, как рассадить, что дать, что сказать. Хозяин не решает сам, довольны ли гости, — он спрашивает: «насыщены ли вы?»; давать велено «без гнева и без спешки»; помин по женщине совершают тем же порядком. Есть в главе и то, что нельзя оправдать: взгляд шудры назван порчей наравне со взглядом осла, а в списке недостойных быть гостем первыми стоят больной, увечный и одноглазый — люди, ни в чём не виноватые, поставленные в один ряд с предателем и наушником.

Третья веданга — грамматика, названная «устами Веды»: без неё священное слово не выговорить. Изложение обещано «связным рядом готовых форм» — и это не оборот речи: почти вся глава есть материал для заучивания вслух. Падежи определены не окончанием, а смыслом: орудие — то, чем совершают; сампрадана — тот, кому дают или кому нравится; ападана — то, от чего отходят; и правило сразу даётся вместе с исключениями, а не после них. Времена различены тонко: прошедшее «скрытое от глаз» отделено от вчерашнего, а вчерашнее от сегодняшнего, — язык хранит память о том, видел ли говорящий сам. Лица названы первым, средним и высшим, и высшее — то, где говорят «я». Правила слияния звуков показаны не описанием, а самими словами на стыке; семь падежей разом продемонстрированы на одном имени — «Рамою сказанное творю, Раму чту, Раме поклон, от Рамы освобождение, Рамы раб, в Раме радуется сердце, о Рама», — так что, заучивая склонение, ученик заучивает и молитву. Дальше идут длинные перечни образцов склонения по родам и по конечному звуку, взятые из обихода: корова, лодка, обувь, глаз, вода, кровь. Суффиксы разобраны по значению — потомство, божество, происхождение, подобие, порицание, похвала; для «слегка не дотягивающего» и для «говорящего много и дурно» есть свои слова, а одобрение и насмешка разведены одной морфемой. Все десять глагольных разрядов показаны в полном наборе форм, и особо выделен оборот, где действие приписано не деятелю: «рис варится сам», «горшок варит». Кончается глава разбором сложных слов и одной строкою, которая выводит из грамматики наружу: два имени можно соединить в одно, «двое и двое», — а Почитаемый при этом один.

Четвёртая веданга — нирукта, названная «слуховой частью» Веды: она объясняет, откуда взялось слово, которое слышишь. Пять её приёмов перечислены сразу — прибавление звука, перестановка, изменение, утрата и соединение, — и каждый показан на примере: «симха», лев, выведен перестановкой звуков в слове «химса», насилие. Особо оговорено, что в ведийском размере всё бывает «многообразно», то есть гимны старше правил; и там действует «четырёхвидное многообразие» — по употреблению, по неупотреблению, по разрешению и по инакости. Дальше почти вся глава занята описью корней санскрита: сколько их в каждом разряде, какие с каким ударением, какие требуют формы «для себя», какие «для другого», какие допускают обе. Всего насчитано тысяча шесть, и каждый разряд закрыт своим числом — семьдесят три, двадцать два, сто сорок. Одиночки отмечены с той же тщательностью, что и целые разряды: один «урнун», один «штун», один «ин». Различены корни сутренные, мирские и ведийские — те, что живут только в правилах грамматиков, те, что в разговоре, и те, что в гимнах; названы и корни именные, образованные от имён. Ближе к концу корни сведены в ряды по конечному согласному, потому что так их удобнее держать в памяти, и названы три книги, которые надо пройти насквозь: перечень разрядов, перечень сутр и перечень корней, — «параяна» здесь означает не чтение, а прохождение до конца. Кончается глава прямым признанием: корни бесконечны, и целиком этого не скажет никто.

Пятая веданга — джьотиша, и учение её разделено на три ствола: счёт, гороскоп и собрание примет. Начинают со счёта, и почти половина главы — чистая математика. Названы разряды чисел до парардхи; изложены сложение, умножение, квадрат и квадратный корень, куб и кубический корень, действия с дробями; дано правило обращения задачи, где делитель становится множителем, квадрат — корнем, плюс — минусом. Затем идут задачи о двух числах по их сумме и разности, правило трёх и правило пяти, проценты и смеси — вся обиходная математика купца и заимодавца; теорема о прямоугольном треугольнике дана в обе стороны, а от треугольника переходят к кругу: хорда, стрела, дуга, поперечник, из любых двух получают остальные. Кончается этот раздел тем, ради чего считалось: сколько воды в водоёме и сколько зерна в закроме, и как по длине тени найти высоту пламени светильника. Дальше начинается небо. Меры времени выстроены в лестницу от стопы юги до дня Творца; числа оборотов светил записаны словами — «океаны» вместо четырёх, «Ашвины» вместо двух, — потому что слово не спутаешь при переписывании, как цифру. Окружность земли выведена из поперечника, введена поправка на долготу — восточнее черты вычесть, западнее прибавить, — и меридиан проведён через названные города. Таблица синусов разбита на двадцать четыре отрезка, а между табличными значениями велено брать долю по разности: приём, который сегодня зовут линейной интерполяцией, описан здесь задолго до имени. Попятное движение планет объяснено не чудом, а расчётом. Стороны света находят на ровной плите, начертив круг и поставив гномон в двенадцать пальцев, а широту места — из отношения гномона к полуденной тени. Затмение сосчитано целиком — величина, продолжительность, начало, середина и конец, — с поправкой на то, что наблюдатель смотрит не из центра земли; и причина названа без обиняков: Луну закрывает тень земли, а Солнце — Луна.

Второй ствол джьотиши — джатака, чтение гороскопа рождения; это самая длинная глава пады. Начинается она не с предсказаний, а с разметки: круг зодиака развёрнут как тело Времени-Пуруши, где Овен — голова, а Рыбы — стопы, и дальше строятся шесть варг — хора, дреккана, навамша, двенадцатая доля, тримшамша. Планеты названы не телами, а составными частями внутреннего человека: Солнце — душа Времени, Луна — ум, Марс — мощь, Меркурий — речь, Юпитер — знание, Венера — желание, Сатурн — страдание; тут же им розданы цвета, вкусы, металлы, времена года, стороны света и сословия. Идут разделы о зачатии и беременности, о поле ребёнка и о близнецах, о телесных изъянах — со сдержанной оговоркой, что под взглядом благих даже злотворные не вредят. Место рождения читается по домам: у воды, в храме, на солончаке, в безлюдье; дом описан до самых стен — ветхий, расписной, полный дерева. Сердцевина главы — исчисление срока жизни тремя способами (пиндая, нисаргая, амшая) с поправками на попятность и заход, и система дашей, вкладывающая время внутрь гороскопа. Дальше — аштакаварга, двадцать два царских сочетания, промыслы по долям, названные фигуры (телега, плуг, зонт, лодка, вина, петля, полумесяц, колесо) и четвёрка сунапха—анапха—дурудхара—кемадрума. Отдельные разделы отведены накшатрам, женской доле — вплоть до женщины, что «возвещает Брахман», — и видам смерти. Восьмой дом решает, куда уйдёт умерший, и там же стоит стих об освобождении. Кончается глава тридцатью шестью обликами дреккан — от чёрного мужа с секирою до нагого, обвитого змеями в яме, — и признанием, что всё это изложено вкратце и ради мирских дел.

Третий и последний ствол джьотиши — самхита, обращённая не к отдельному человеку, а к стране, урожаю и царству; это самая большая глава книги. Начинается она с чтения самого неба: цвет Солнца по временам года, тени и тучи на его диске, наклон лунного рога, попятные движения Марса с их именами (жаркое, круг младенца, кровавый лик, пест), шесть ходов Меркурия, девять «дорог» Венеры, названных по зверям. Затмение объяснено и преданием о Раху, и расчётом с поправкой в шесть месяцев, а владыки восьми парванов дают свои плоды; тут же — признание, что десять различий захвата не способны приметить и боги. Дальше идут кету всех родов, девять мер времени (в обиходе пять), шестидесятилетний круг Юпитера, где плод года равен его имени. Вторая половина главы — мухурта, наука о сроках: титхи и их владыки, караны с их ездовыми животными и пищей, двадцать семь деревьев накшатр, аштакаварга и «пронзание». Затем самскары от зачатия до самавартаны и большой раздел о свадьбе — двадцать один великий изъян, восемь видов брака, молитва к Шачи, звериные лона для проверки жениха и невесты. Далее васту: проба земли ямой и водой, гномон и стороны света, квадрат в восемьдесят одну клетку с заповедным местом Брахмы, жилы и уязвимые сочленения, размещение покоев по сторонам, сорок пять богов на плане и молитва к мужу васту. Последняя треть — ятра: лагна выступления, «лоб» стороны, царские сочетания побед, приметы выхода, восемь хранителей сторон, приметы дождя, земля как черепаха о девяти членах и перечень великих знамений. Вывод главы прост: во всяком знамении соверши умилостивление — и будет благо.

Шестая веданга — чхандас, наука о стихотворном размере, изложенная в двадцати одном стихе. Размер делится на ведический и мирской, а по счёту — на моровый и слоговой. Основа его — два звука, долгий и краткий, и восемь их трёхсложных сочетаний: ма, я, ра, са, та, джа, бха, на; для арьи и подобных ей размеров названы ещё пять четырёхморных ган. Дано правило удлинения краткого перед стечением согласных, висаргой и анусварой, определены пада и яти — рассечение внутри строки. Стих бывает равным, полуравным и неравным. Затем перечислены двадцать шесть имён размеров, от однослоговой укты до уткрити в двадцать шесть слогов: гаятри, ушних, ануштубх, брихати, панкти, триштубх, джагати и прочие; за ними идут дандаки и гатхи. Последняя треть главы — шесть действий просодии: прастара (построение всех сочетаний долгих и кратких), нашта (восстановить строку по её номеру делением пополам), уддишта (найти номер по строке), лагакрия (сосчитать строки с данным числом кратких), санкхья (общее число строк) и адхван — «путь», место таблицы. Кончается глава признанием, что изложено лишь немногое, а имена различий простираются без числа.

Веданги перечислены — и Нарада просит рассказать о рождении Шуки. Вьяса сто лет стоит на вершине Меру, питаясь ветром, и просит у Махадевы сына; дар произнесён так: как огонь, ветер, земля, вода и небо — таким чистым будет он. Взяв арани, чтобы добыть огонь, Вьяса видит апсару Гхритачи, обратившуюся попугаихой, и не может обуздать ум; семя падает в арани, и из неё рождается Шука — «попугай», сияющий, как возжжённое пламя. Ганга омывает младенца, с неба падает чёрная шкура антилопы, Индра даёт кувшин отшельника, гандхарвы поют, и ликует весь мир. Веды предстают Шуке сами, но он всё же учится у Брихаспати, проходит итихасу и шастры и подносит наставнику дар. Разум его не находит услады ни в одном из трёх ашрамов, коренящихся в домохозяйстве, и он спрашивает отца, как рождается высший покой ума. Вьяса отсылает его к царю Джанаке с наставлением: иди пешком, хотя можешь по воздуху; иди прямотою, а не ради удобства; не смотри на отличия; не заносись. Шука идёт шагом через горы и страны, стоит на солнцепёке у царских врат, пока его не узнаёт привратник. Джанака же приставляет к гостю пятьдесят искусных женщин — ради того, чтобы познать его нрав; но сын арани не радуется и не гневается и держит свой обычный распорядок дня.

Царь Джанака выходит к Шуке со всем двором, подносит ему сиденье, воду для ног, аргхью и корову — и садится на землю с дозволения гостя. Шука спрашивает о трёх вещах: что делать брахману, какова природа освобождения и чем оно достигается — знанием или подвижничеством. Царь отвечает не с высшего, а с начала: посвящение, изучение Веды, дар наставнику, домохозяйство с женою и священным огнём, лес, и лишь затем ашрам Брахмана, где все огни возлагают в самого себя. На прямой вопрос, обязательно ли проходить ашрамы, дан ответ с двумя половинами: без наставника нет знания, а без знания нет освобождения — но наставник есть лишь перевозчик, знание есть плот, и переправившийся оставляет и то, и другое; тот же, чьи причины созрели во многих рождениях, достигает освобождения уже в первом ашраме. Далее приведена гатха царя Яяти: свет — в самом себе, а не в ином. Признак достигшего дан через страх: кого не боится иной и кто сам не боится иного. Приведены и два знаменитых образа — черепаха, втягивающая члены, и светильник в тёмном доме. В конце Джанака говорит гостю, что постижение у того больше, чем у него самого, но недостаёт лишь решимости, — и спрашивает: в том ты и пребываешь, о чём же ином спрашиваешь? Шука молча уходит на север, находит на горе Шайшире отца среди учеников, обхватывает его стопы и пересказывает всю беседу; Вьяса обнимает сына и сажает подле себя.

Бестелесный голос упрекает Вьясу за молчание: гора, лишённая звучания Веды, не красуется. Отец и сын начинают повторять Веду, но поднимается сильный ветер, и чтение прерывают. На вопрос Шуки, откуда взялся ветер, Вьяса отвечает целой картиной мира: семь путей ветра — Праваха, Аваха, Удваха, Самваха, Виваха, Париваха и последний, — из которых один гонит тучи, другой поднимает воду из четырёх океанов, третий несёт колесницы богов, а шестой исторгает дыхание в час конца, но для сосредоточенных в созерцании ведёт к бессмертию. Те же ветры названы и в теле: Прана, Апана, Вьяна, Удана, Самана. Причина запрета читать Веду при буре открыта в конце: сильный ветер есть выдох Вишну. Затем Вьяса уходит к небесной Ганге, и к оставшемуся за повторением Шуке приходит Санаткумара. Его наставление: нет ока, равного знанию; нет страдания, равного страсти; нет счастья, равного отречению; храни подвижничество от гнева, достаток от зависти, знание от почёта и бесчестья, себя — от нерадения. Незлобивость названа высшей дхармой, терпение — высшей силой. Даны знаменитые образы: шелкопряд, запирающий себя собственной нитью; слоны, увязшие в озере; река чувств, где берега — образы, ил — запахи, вода — звуки, и переправа на ладье разума с веслом терпения. Сказано и о том, что своими у человека остаются лишь заслуга и грех, а круговорот держится тем, что от боли своих же дел существо совершает новые. Кончается глава тем, что многие вышли — обузданием, отвращением от связей и силою подвижничества.