या ते अग्ने यज्ञिया तनूस्तयेह्यारोहात्मात्मानम् । अच्छा वसूनि कृण्वन्नस्मे नर्या पुरूणि । यज्ञो भूत्वा यज्ञमासीद स्वां योनिं जातवेदो भुव आजायमानः स क्षय एधीत्यनेनाग्निमात्मन्यारोप्य ध्यात्वाग्निं प्रदक्षिणनमस्कारपूर्वकमुद्वास्य
yā te agne yajñiyā tanūstayehyārohātmātmānam | acchā vasūni kṛṇvannasme naryā purūṇi | yajño bhūtvā yajñamāsīda svāṃ yoniṃ jātavedo bhuva ājāyamānaḥ sa kṣaya edhītyanenāgnimātmanyāropya dhyātvāgniṃ pradakṣiṇanamaskārapūrvakamudvāsya
«‘Какое у тебя, о Агни, жертвенное тело — с ним приди и взойди в меня самого; творя нам блага и многие мужеские дары; став жертвой, воссядь на жертву, в своё лоно, о Джатаведас, вновь рождаясь, и да процветает твоё обиталище’ — этою мантрою возведя огонь в себя и, созерцая его, с обходом и поклоном отпустив его...»
52d6e415797a · publicado 2 ago 2026, 8:02:09 UTC
Disponible enRUPasa de verso en verso con
Вот **самое сердце** этого обряда: ***агним атмани аропья*** — «**возведя огонь в себя**».
Мы говорили об этом (3.81): «огонь есть дыхание».
Здесь то же сказано мантрой и жестом.
Вдумайтесь в слова: «взойди **в меня самого**», «став жертвой, **воссядь на жертву**».
Жертвенник и жертва отныне — **он сам**.
Отметим, что огонь при этом **не гасят** и не бросают: его «отпускают» с обходом и поклоном, как отпускают почтенного гостя.
Замечу, что́ отсюда следует для всей дальнейшей жизни странника.
Он не «человек без обряда».
Он — **ходячий жертвенник**: всё, что он теперь делает, ест и говорит, идёт в тот огонь, который он в себя принял.
И вот наше прибавление, потому что оно тут само просится.
Гита говорит именно так о еде преданного: «Брахман — возлияние, Брахман — огонь... **тем и достигается Брахман**» (4.24).
А мы прибавляем ещё одно слово: у этого огня есть **Тот, кому** приносят.
Иначе жертвенник есть, а Гостя нет.