अथात्रैतद्दहरं पुण्डरीकं कुमुदमिवानेकधा विकसितं यथा केशः सहस्रधा भिन्नस्तथा हिता नाम नाड्यो भवन्ति हृद्याकाशे परे कोशे दिव्योऽयमात्मा स्वपिति यत्र सुप्तो न कञ्चन कामं कामयते न कञ्चन स्वप्नं पश्यति न तत्र देवा न देवलोका यज्ञा न यज्ञा वा न माता न पिता न बन्धुर्न बान्धवो न स्तेनो न ब्रह्महा तेजस्कायममृतं सलिल एवेदं सलिलं वनं भूयस्तेनैव मार्गेण जाग्राय धावति सम्राडिति होवाच
athātraitaddaharaṃ puṇḍarīkaṃ kumudamivānekadhā vikasitaṃ yathā keśaḥ sahasradhā bhinnastathā hitā nāma nāḍyo bhavanti hṛdyākāśe pare kośe divyo'yamātmā svapiti yatra supto na kañcana kāmaṃ kāmayate na kañcana svapnaṃ paśyati na tatra devā na devalokā yajñā na yajñā vā na mātā na pitā na bandhurna bāndhavo na steno na brahmahā tejaskāyamamṛtaṃ salila evedaṃ salilaṃ vanaṃ bhūyastenaiva mārgeṇa jāgrāya dhāvati samrāḍiti hovāca
И вот здесь тот малый лотос, раскрытый во много лепестков, как кувшинка; и как волос, расщеплённый на тысячу частей, таковы жилы, зовомые хита. В сердечном пространстве, в высшем вместилище, спит эта дивная душа — где, уснув, она никакого желания не желает и никакого сна не видит. Нет там ни богов, ни божьих миров, ни жертв, ни матери, ни отца, ни родича, ни свойственника, ни вора, ни убийцы брахмана. Он сияющего тела, бессмертен; всё — как единая влага. И тем же путём он бежит обратно к пробуждению. «О самодержец!» — так он сказал.
32a3fdeecb74 · опубликовано 29 июл. 2026 г., 04:12:03 UTC
Доступно наRUENЛистайте стихи клавишами
Описан глубокий сон без сновидений — и описан почти теми же словами, какими описывает его Брихадараньяка в беседе Яджнявалкьи с царём Джанакой. Оттого и обращение в конце: «о самодержец».
Сперва снова названы лотос сердца и жилы хита, «тонкие, как волос, расщеплённый на тысячу частей». Тот же образ был в четвёртой адхьяе Каушитаки. Но там сказано было о месте; здесь — о том, что там происходит.
А происходит вот что: «никакого желания не желает и никакого сна не видит». Два отрицания и покрывают весь глубокий сон. Нет предмета — нечего желать; нет образа — нечего видеть.
Затем идёт перечень отсутствующего, и он подобран так, чтобы задеть всё, чем человек держится. Нет богов и небесных миров — отступает вся религия. Нет жертв — отступает обряд. Нет матери и отца, родича и свойственника — отступает род. И нет вора и убийцы брахмана — отступает само различение добра и зла: там некому быть виноватым.
Это не описание небытия. Оно кончается двумя определениями: «сияющего тела» и «бессмертный». То, что осталось, когда исчезло всё, — не пусто, а светло.
Образ «всё — как единая влага» тёмен и в рукописях повреждён; но смысл его тот же, что у Яджнявалкьи, где спящий назван «единым, как вода, зрящим без второго»: там, где нет разделения на смотрящего и предмет, всё ровно, как гладь.
И последнее: «тем же путём он бежит обратно к пробуждению». Уход не окончателен. Той же дорогой, какой ушёл, человек возвращается, — и потому утром он всё тот же.