Varāha Purāṇa

Чем человек избавляется от возвращения в утробу. Сперва — свойства: сделав многое, себя не хвалить; сносить холод, жар, голод и жажду; быть бедным и нележивым; довольствоваться своей женой; не помнить причинённого зла; приходить к жене в срок и ради потомства. Затем — замечательное место о разноречии дхармы: её иначе усмотрели Ману и Ангирас, Шукра и Гаутама, Сома и Рудра, Шанкха и Ликхита, Кашьяпа, Агни, Ваю, Яма, Индра, Варуна, Кубера, Шандилья, Пуластья, Адитья, предки и сам Самосущий; вывод — соблюдай свою и не порицай чужого учения, не хули дел дхармы. Наконец — те, кто переправляется через океан утробы: обуздавшие чувства и гнев, отвергшие хмельное и мясо, не различающие между сыновьями, умеющие умилостивить разгневанного брахмана.

Земля спорит: зачем хвалить Коку, когда есть Варанаси, Наймиша, Кедара, Гокарна? Вепрь отвечает, что те поля принадлежат Рудре, а Кока — Ему, и вместо довода рассказывает повесть. Рыба, сорвавшаяся с уды охотника, была унесена ястребом и упала в Кокамукхе — и родилась царевичем. Коршуница, сбитая стрелой того же охотника над куском мяса, упала там же — и родилась царевной, что отвергала всех женихов. Они поженились, и у него каждый полдень начиналась неисцелимая головная боль. Жена добилась ответа; испросив у родителей дозволения и отказавшись от царства, они пришли в Коку, и там он показал ей свои кости от прежнего тела: рану от когтей ястреба. Она в ответ показала свои. «Приведён ты мною сюда», — говорит она. Все, кто пришёл с ними, дошли до Шветадвипы; итог: они идут к высшему совершенству, «как некогда коршуница и рыба».

Земля, изумлённая повестью о Кокамукхе, спрашивает, какою дхармой люди видят Его. Ответ идёт по временам года. Осень: когда ушли облака, небо чисто и полон месяц, в светлую двадаши карттики читают мантру пробуждения — «облака ушли, полон месяц, осенние цветы тебе я даю; пробудись, бодрствуй, о Владыка мира». Зима: измученные холодным ветром падают на колени и просят переправить через стужу и через самсару. Затем — о даре благовонного листа и цветов в карттику, маргаширшу и вайшакху; земля спорит: месяцев двенадцать и дней триста шестьдесят, отчего же ты хвалишь два? Ответ: «в каумуди я пробуждён, в вайшакхи поднят». Мантра при цветах играет одним словом: суманас — и цветок, и добрая мысль: «прими цветочное и сделай меня благомысленным».

Продолжение годового круга. Весною, в светлую двадаши пхальгуны, подносят весенние белые и бледные цветы, а Его видят «расцветшим владыкою дерев»; в вайшакху — цветы шалы, поставив впереди себя всех преданных. Тут же боги, риши, гандхарвы, сиддхи, якши и даже пишачи и ракшасы поднимают хвалу, и земля объясняет: они жаждут увидеть вепрев облик. Она припадает к стопам и снова спрашивает обо всём — о деле четырёх варн, о пище и питье, о том, чем уходят старость и рождение. Ответ идёт мантрами по временам: в вайшакху («месяц мадхава — Ты, Мадхава»), в жару («видящий Тебя и в жару, тем самым утишает всё страдание»), в дожди — с бутонами кадамбы, деревьями сарала и арджуна, где Его видят цвета облака и говорят: «сон Ты да приемлешь». Читать это можно у преданных и посвящённых, но не среди убийц коров и лукавых.

Земля спрашивает, что такое майя. Господь сперва отказывает — её не знают ни Рудра, ни Индра, ни Прародитель, — а затем объясняет через обыденное: дождь здесь и засуху рядом, растущую луну, тёплую воду колодца зимой, переваривание пищи, семя и росток, солёное море, падающее сладким дождём. Вслед за тем — повесть о брахмане Сомашармане, который отверг все дары и попросил лишь показать майю: погрузившись в Гангу у Кубджамраки, он вышел из утробы жены нишады, прожил женщиной пятьдесят лет, родил семерых детей, а омывшись вновь, встал брахманом у своего же кувшина и посоха — и узнал, что за полдня не совершил ни благого, ни дурного, а единственной его виной было непочтение к чистым преданным.

Величание Кубджамраки. Земля просит рассказать о святом месте, названном по манговому дереву, склонившемуся оттого, что к нему прибегнул Господь. Мудрец Райбхья, простоявший тысячи лет с воздетыми руками, просит даром лишь одного: чтобы Господь остался здесь, покуда стоят миры. Затем перечислены тиртхи Кубджамраки с их приметами — вода, тёплая зимой и холодная в жару; листья ашваттхи, движущиеся в безветрие; черепаха размером с колесо; струя, что не растёт в дожди и не сохнет в зной. В конце — повесть о змее и мангусте, которые убили друг друга у самой груды отслуживших приношений и родились царевною Прагджьотиши и царевичем Кошалы: прожив семьдесят семь счастливых лет, они вспомнили свою вражду, разорвали брак — и, узнав в себе один и тот же гнев, ушли вместе с царём и всею челядью на Шветадвипу.

Земля, ставшая лёгкой от услышанного, спрашивает об уставе посвящения. Господь излагает его по порядку: успокоить ум на Нём и прийти к наставнику со словами «наставь меня»; принести вещества — зёрна, мёд, масло, посох, кувшин, белый шнур; сложить четырёхугольный жертвенник в шестнадцать локтей с четырьмя кувшинами по сторонам. Между указаниями об утвари стоят запреты: не встать навстречу преданным — оскорбить Господа; не злословить, не красть, не завидовать чужой удаче, не есть мяса вепря и рыбы. Затем даны сами мантры — призывание в облике Вепря, поклон всем посвящённым, клятва истиной, которою держится земля и движется солнце, — и передача знаков: кувшина, одежды, благовоний. Заканчивается глава тем, что совершенство обретают оба — учитель и ученик.

Посвящение остальных трёх сословий и то, что творится после него. Кшатрий складывает оружие и обещает не говорить хулы; вайшья оставляет пашню, стада, куплю и продажу; шудра приходит с теми же веществами и той же мантрой и, сказано прямо, освобождается от всех скверн — разнятся лишь размер жертвенника, шкура, посох и цвет одежды и зонта. Затем Земля спрашивает, чем помышлять о Непомыслимом и что делать тем, кому обряд не по достатку. Ответ — чётки: рождённые, сказано, из правого тела Нараяны, они передаются с уговором, не даются клеветнику и лукавому, не показываются никому, и мера их берётся по силам — сто восемь, пятьдесят четыре или двадцать семь. В конце — устав ухода за изображением: гребень, сурьма и зеркало, подносимые сложенными ладонями.

Продолжение устава: мантра сандхьи, которую дают только посвящённому, поднесение светильника, тилака, цветов и курения. Затем Земля спрашивает, из какой посуды поить Господа; золото, серебро и бронза отставлены — люба медь. Почему, объясняет рассказ о великом асуре Гудакеше, который четырнадцать тысяч лет стоял в подвиге и попросил даром лишь двух вещей: неотступной преданности и смерти от Его диска, — чтобы из его мяса и крови стала медь, а из меди — сосуд, из которого будут поить Господа. Из костей его вышло золото, из прочего — серебро, олово, свинец, а бронза и латунь названы нечистотою при них.

Земля спрашивает, чем очищаются те, кто уже совершил названные прежде тридцать два проступка. Ответ начинается тяжело: вкушающие царскую пищу — из жадности, из страха или даже попав в беду — десять тысяч лет варятся в аду, и Земля содрогается на семнадцать дней. Она заступается за царей и спрашивает, в чём же их вина; Господь разделяет человека и должность: царь может поступать ровно и всё-таки творить дело страстное и жестокое. Выход указан двойной — пища, приготовленная преданными и поднесённая Господу, безопасна, а для уже вкусившего названы три покаяния, после которых, сказано, проступка нет вовсе.

Короткая глава об одной утренней мелочи: кто подходит к Господу, не почистив зубы, теряет одним этим плод прежних трудов. Земля возражает — неужели годы труда рушатся от одного упущения? Ответ дан без прикрас, через устройство тела: уста человека нечисты сами по себе, и разжёвывание зубочистки губит этот зародыш нечистоты. Искупление — семь ночей под открытым небом, после чего, сказано, проступка нет вовсе.

Глава о ритуальной чистоте подходящего к святыне и о том, чем поправляется её нарушение. Названы три случая — прикосновение к мёртвому, приход к святыне неомытым после соития и касание жены в нечистые дни; за каждым следует тяжёлая угроза, вплоть до длинного перечня звериных рождений. Земля всякий раз возражает вслух: она называет эту дхарму «страшною и тесною», говорит, что слово это рассекает ей сердце, и напоминает, что прибегшим к Господу обещано освобождение. И всякий раз ответом ей служит не отмена закона, а средство — семь или пятнадцать дней скудной пищи, три ночи под открытым небом, панчагавья, — после чего, сказано, проступка не остаётся вовсе.

Короткая глава о непроизвольном: о ветрах и об извержении кала во время служения. За первым названы звериные рождения — мухою, мышью, псом, черепахою; за вторым — тысяча дивных лет в аду Раураве. Земля просит очищения ради счастья самого виноватого, и средства даны короткие: неделя при огне для одного, две ночи — одна в воде, одна под открытым небом — для другого. О согрешившем сказано не «злой», а «со смятенною внутреннею сущностью», и проступок определён напоследок как совершённый не перед изображением, а среди преданных.

Перечень проступков при служении и средств против каждого: заговорить, нарушив безмолвие; прийти в синей одежде; прикоснуться не по уставу — и Господь говорит, что поднесённого так просто не принимает. Земля обращает порицание в вопрос об уставе, и в ответ подробно расписан ачаман: лицом к востоку, омыть стопы, три горсти земли, семь глотков, прикосновение к голове, ушам и ноздрям — и всё это названо «освобождением от круговорота». Дальше речь о гневе: Господь говорит, кого желает — укрощённого, свободного от самости, — и что не хочет ни страсти, ни разгневанного; средством против гнева названо не покаяние огнём, а нищенство в домах преданных. Здесь же наружу выходит рамка: рядом стоит Санаткумара, и весь рассказ, оказывается, ведётся ему.

Продолжение перечня проступков при служении и средств против них: прийти в красной одежде, коснуться святыни во тьме без светильника, служить в чёрной или неомытой одежде, подать оставленное псом, вкусить мяса вепря или перепончатолапой птицы. За каждым следует ряд звериных рождений — и всякий раз этот ряд оканчивается рождением в доме преданного, а искупление отмеряется днями скудной пищи, от кореньев до одного ветра. Наказание здесь подобрано под вину: касавшийся во тьме рождается слепым, а искупает пятнадцатью днями с покрытыми глазами; евший вепря сам становится и вепрем, и охотником. Посреди счёта дней сказано, ради чего он ведётся: сделать ум терпеливым, укрощённым и свободным от самости.

Свод искуплений — и посреди него самое неожиданное место этих глав. Земля указывает на противоречие: погребальное поле хвалит Шива, а Господь его порицает. В ответ рассказано, чего не знают и строгие в обете: сокрушив Трипуру, Шива убил там детей, старцев и жён, и тем грехом был связан так, что не мог двинуться, — с погибшею силою йоги и побледневшим лицом. Господь пришёл к нему сам, «ради твоего блага», напомнил ему, кто он есть, и назначил срок: взять венок из черепов, тысячу дивных лет пробыть на погребальном поле, а затем идти к обители мудреца Гаутамы, который и снимет с него череп. Оттого, сказано, это место Господу не любо — не из-за Шивы, а из-за оставленного там греха. Вокруг этого рассказа — обычный перечень: светильник, жмых, вепрево мясо, хмельное, обувь на ногах, литавры, неумеренность за столом, — и всякий раз мера искупления оказывается меньше меры кары.

Величание Саукаравы — места, откуда Вепрь поднял Землю, — и самая длинная повесть этих глав. Царевич Сомадатта, охотясь ради поминального обряда, ранил шакалиху и застрелил коршуна; оба умерли у одной воды, не желая того и не зная, куда попали. Мощью места оба родились людьми — она царевною Канчи, он царевичем Калинги, — и были обвенчаны. Семьдесят семь лет они прожили в такой приязни, что не могли расстаться и на час; и всё это время она просила лишь об одном: дать ей спать одной в полдень, чтобы никто не видел. На семьдесят восьмом году царь нарушил слово и вошёл — и увидел, что тайной была не измена и не колдовство, а головная боль от стрелы, оставшейся в ней с прошлой жизни. Оба оставили царство и ушли в Саукараву, где вспомнили, кем были; за ними ушёл весь народ. Заключение объясняет, почему так вышло: заслуга, нажитая в прежних рождениях, не истощается никогда, и малое иногда перевешивает большое.

Вторая повесть о нежданном спасении в Саукараве. Трясогузка объелась червяков и умерла от несварения; дети нашли мёртвую птицу, поссорились из-за игрушки, и один из них в сердцах швырнул её в воду — в тиртху Солнца. Этого хватило: птица родилась сыном богатого вайшьи. Двенадцати лет отрок попросил у родителей один-единственный дар — не удерживать его; они предложили ему тридцать тысяч коров, торговлю, женитьбу, жертвы и пашню, но он отказался от всего и попросился в Саукараву. Родители пошли с ним, прожили там полгода, и в двенадцатый день он открыл им, кем был. Оставшись, они, а с ними и вся челядь, ушли на Шветадвипу.

Плоды служения, отмеренные самою мелкою мерою: обмазывающему пол — по числу следов, носящему навоз — по числу шагов, подающему воду — по каплям, подметающему — по взлетевшим пылинкам, поющему — по слогам песни. А посреди этого — беседа чандалы с брахма-ракшасом. Чандала, много лет ходивший издалека на ночные бдения, схвачен людоедом; он не молит о жизни, а просит одну ночь — допеть, — и клянётся вернуться, приняв на себя участь убийцы брахмана, если солжёт. Отпущенный, он поёт до рассвета и приходит сам, хотя Сам Господь, явившись, говорит ему, что ради спасения жизни солгать не грех. Ракшас, дивясь разумению «не знающего устава», просит уже не мяса, а плода одной песни: он был брахман Сомашарман, погубивший себя небрежностью в обряде — не той мантрой, не тем тоном, не по сутре. Чандала отдаёт плод даром — и брахман очищается, а сам певец достигает брахманства.

Земля спрашивает, где Господь пребывает постоянно, и слышит сперва, что всюду — «не знают места, меня лишённого», — а среди названных мест есть и Лохаргала, занятая иноземцами, которую Он не оставляет ни на мгновение. Затем следует долгий перечень тиртх Кокамукхи, места, где вышла река Кока и где Земля была вынесена ударом клыка: «Капля воды», «Струя Вишну», «Стопа Вишму», «Озеро огня», «Разрешение от греха», «Ямова беда», «Росток клыка», «Рыбья скала», где увидевший рыбу знает, что обрёл Самого. В конце описан облик, стоящий там: Вепрь с человеческим телом, лицом к югу, с приподнятою влево мордой и поднятым левым клыком, — тем самым, которым Он смотрит на весь мир. Сказано, что этого совершенства не достигают ни санкхьею, ни йогою, и что пришедшему туда возвращаться не следует.