Шримад-Бхагаватам

Пятая песнь начинается с недоумения: как чтущий Господа и радующийся в себе Прияврата мог наслаждаться в доме? Он и сам не хотел царствовать — не из отвращения к власти, а по расчёту: она поставит его в зависимость от того, чего на самом деле нет. Тогда с неба сходит Брахма и переворачивает довод: дом не соблазн, а крепость, из которой удобнее воевать с шестерицею, ибо у беспечного и в лесу есть страх — он и там со своими соперниками. Прияврата уступает, правит одиннадцать арбуд лет, а недовольный тем, что солнце освещает лишь половину земли, семь раз объезжает его на светящейся колеснице; борозды от обода наливаются водою — и выходят семь морей и семь островов. И тут же рассказчик остужает восхищение: что за диво? Далеко отпавший, единожды приняв имя, тотчас оставляет узы. Глава почти вся прозаическая — пятая песнь написана иначе, чем прежние.

Агнидхра подвизается ради мира предков — и выбирает для этого долину, где играют жёны богов. Брахма исполняет просьбу буквально: мир предков достаётся через потомство, и он посылает апсару. Сосредоточение ломается не видом, а звуком — царевич слышит ножные кольца прежде, чем открывает глаза. Женщины он никогда не видел и потому разбирает её по частям, как загадку, обращаясь к ней в мужском роде: брови — два лука без тетивы, взгляды — стрелы без зарубки, но с жалом, пчёлы — ученики, поющие Саму, ножные кольца — куропатки в клетках, лицо — озеро с парою встревоженных рыб. И только под конец выдумка даёт трещину: он говорит «о прекраснорогая» уже в женском роде и поминает её подруг. Рассказчик оценивает всю эту речь двумя словами разом: «с разумом бога» и «деревенская ловкость».

Набхи с бездетною Мерудеви устраивает жертву ради потомства, и Господь является — не за подношением, а по нежности к своим. Хвала жрецов вышла необычная: они начинают с того, что хвалить нечем («поклон, поклон» — вот и всё, чему нас научили), потом сами обесценивают собственный обряд (раз ты доволен пучком травы, к чему было это), просят себе не блага, а возможности выговорить имя в самых нелепых положениях — спотыкаясь, зевая, в горячке, — и называют просьбу хозяина шелухой, какую неимущий выпрашивает у подателя богатств. Кончают они извинением: звать тебя ради потомства — оскорбление божества. А Господь оказывается в затруднении и высказывает его вслух: подобного мне дать нельзя, ибо подобен мне лишь я сам; но и слово брахмана не может оказаться ложным. Выход находится простой — он приходит сам.

Ришабха назван быком по стати, а не по обету. Когда Индра из соперничества перестал дождить в его области, всё столкновение уложилось в одно слово: рассмеялся — и пролил дождь сам. Отец нянчит Господа и зовёт его «сынок», и рассказчик не осуждает этого, а объясняет: наваждение тут не помеха, а условие отцовской любви. Сам же Ришабха, свободный и ни в чём не нуждающийся, «начинает дела как бы наоборот»: живёт в доме наставника, женится, совершает сто жертв и правит по указанию брахманов, хотя весь закон ведом ему сам собою. Причина уложена в самый короткий стих песни — одну строку без единого прилагательного: что бы ни делал стоящий во главе, то самое повторяет народ. А благополучие при нём описано не изобилием, а отсутствием оглядки: никто ничего не высматривал у соседа.

Наставление Ришабхи сыновьям начинается доводом не нравственным, а сравнительным: тело человека не для того, чтобы тяжко добывать утехи, какие есть и у поедателей нечистот, — и добываются им легче. Дальше он объясняет, из чего завязывается узел сердца, велит наставнику не впрягать в обряды того, кто и так помешан на делах («какая польза сталкивать слепого в яму»), и произносит стих, который заучивают наизусть: не быть тому ни наставником, ни родичем, ни отцом, ни матерью, ни божеством, ни мужем, кто не избавит от подступившей смерти. Лестницу существ он выстраивает снизу доверху и на самом верху ставит себя в подчинение брахманам. А потом уходит нагим, «одетым в небо», вложив жертвенный огонь в себя, — и терпит от негодяев девять родов надругательства, «как лесной слон от мух», потому что обижаться оказалось некому.

Царь спрашивает разумно: могут ли силы, пришедшие сами, повредить тому, у кого сожжены семена дел? Шука не спорит — он говорит «верно сказано», а потом объясняет, отчего осторожные всё же не полагаются на ум: с ним не заводят дружбы, как не доверяют хитрому охотнику, ибо от доверия к нему «пролился» даже подвиг, творённый долго. Ришабха оставляет тело, обучая уставу перехода, и тело его ещё бродит по земле «с подобием самомнения» — с камнем во рту, — пока лесной пожар, начавшийся сам от трения бамбука, не сжигает его. А кончается глава словами, которые стоят всей главы: Мукунда чтущим его освобождение даёт, а сопряжение преданности — почти никогда.

Бхарата женится не по своей охоте, а потому что так велено, и правит землёй, которая с той поры и зовётся его именем. Обряды он не отменяет и не переиначивает: меняется лишь то, куда смотрят, когда льют, — богов, вкушающих жертву, он помышляет в членах самого Мужа, а «небывалую» силу, что копится от обряда, помещает в него же. Прокняжив десять миллионов лет, он делит наследство и уходит в обитель Пулахи, где река Чакра-нади катит круглые камни со ступицами и где Господь и поныне является в том облике, какого желают. И там, поднося цветы, побеги, туласи и воду, он доходит до состояния, ради которого написан весь длинный период этой главы: руки продолжали делать, а он забыл, что делает.

Всё начинается с самого обыкновенного: человек сел у воды, зверь пришёл напиться. Лань, услышав льва — даже не увидев, — прыгает, скидывает плод в поток и умирает в пещере; Бхарата подбирает оленёнка «как родич». Дальше его рассуждение выстроено безупречно, и в этом вся беда: каждый довод верен (прибегшим нельзя пренебрегать, достойные ради такого поступаются и большим), а вывод губителен. Уставы отпадают по одному за несколько дней. Он несёт зверя на плече, встаёт посреди обряда взглянуть на него — и ум при этом назван спокойным. А в одном месте он проговаривается: «мнимым сосредоточением» прикрывал глаза, чтобы оленёнок подошёл и толкнул его рожком. Себя он потом назовёт тем самым словом, каким Шука описывал ум, — «хитрый охотник». Кончается тем, что время подступает «как змея к мышиной норе».

Родившись брахманом, Бхарата страшится уже не зверя, а своих: тех, кто любит и потому привяжет. И потому нарочно являет себя миру безумным, тупым, слепым и глухим. Отец учит его с ложным упорством — «сын должен быть научен отцом», — правило верное, да только он не смотрит, кто перед ним; и, беспечный, оказывается убран прямо в доме временем, которое не беспечно. Братья судят брата единственной меркой, какая у них есть: их разум «остановился на тройной науке». Он бродит, как самоцвет в грязи, под прозвищем «брахманский родственник», работает за плату и не знает, ровно ли выходит. А когда разбойники, не найдя сбежавшей жертвы, случайно натыкаются на него и ведут к Бхадракали, богиню никто не звал заступаться — её просто обожгло брахманским жаром, и она вышла сама. Итог сказан без злорадства: посягательство на великих приносит плод не иначе как самому посягнувшему, и приносит целиком.

Джада-Бхарату хватают в носильщики за то самое, чем он кажется: рослый и крепкий, «годится тащить ярмо, как вол или осёл». Паланкин идёт неровно оттого, что он глядит на стрелу вперёд, чтобы не наступить на живое. Царь сперва язвит — перечисляя как раз то, чего нет: будто тот стар, слаб и надрывается один, — а потом грозит поркой. Ответ выстроен не как спор: всё тобою сказанное верно, говорит Бхарата, — если есть ноша и есть путь; а «дюж» говорят о груде. И, разобрав до основания и власть, и подчинение — «кто там владыка и что подвластно?», — он тут же спрашивает: и всё же, царь, что нам для тебя сделать? Царь сходит с паланкина и кланяется, признаваясь, что не страшится ни перуна Индры, ни трезубца Шивы, но страшится оскорбить брахмана.

Ответ начинается не с «ты неправ», а с «ты повторяешь чужие слова»: несведущий, ты произносишь речи речистых. И тут же сказано, отчего это не поможет: вывод о том, что домашнее счастье — как счастье во сне, должен явиться сам, и чужие речи, даже отменнейшие, за тебя его не сделают. Дальше идёт разбор ума: он состоит из впечатлений, как сосуд из запаха прежнего содержимого; он вершина колеса круговорота; он же и «знак», по которому судят о высшем и низшем. Лучшее место главы — светильник: огонь у лампады один и тот же, а копоть идёт не от него, а от масла и фитиля; убери горючее — и останется чистое пламя, «своё место». А кончается всё словом «атма-моша», «кража себя»: враг этот назван не губителем и не противником, а вором, который уносит тебя самого, — и вырос он от того, что на него не смотрели.

Царь говорит с тем, кого только что оскорбил, языком больного: снадобье для мучимого горячкой, студёная вода для сожжённого зноем, — а себя называет тем, у кого зрение ужалено змеёю гордыни. И честно признаётся, что просит объяснить не самое трудное, а то, что понять легче, — и даже этого не понял. Ответ идёт снизу вверх, ступенька за ступенькой: вот человек, ходящий по земле, и он землян; над стопами лодыжки, колени, бёдра, плечи; на плечах деревянный паланкин, а в нём сидит не человек, а обозначение — «царь Саувиры». Разбор доведён до конца: если «царь» есть только имя, то и «земля» тоже, и атомы, из которых её складывают, измышлены. А посреди отвлечённого рассуждения вставлен упрёк по делу: ты берёшь людей на барщину и при этом похваляешься, что охраняешь их.

Притча взята из купеческого быта: торговый обоз идёт лесом со стражей и вожатым — и всё равно его грабят. Беда не в том, что разбойников шестеро, а в том, что вожатый негодный. Дальше идёт перечень лесных бедствий, и почти каждое названо точно: город гандхарвов — марево, обещающее воду; круг от вертящейся головни — то, чего нет, но что видно; незримые цикады, чей стрёкот колет в ушах; мелкий мёд, что собирается по капле, с укусами, а достаётся другим. В середине притчи вставлен стих, обращённый прямо к слушателю, который только что грозил жезлом: победившие слонов, стерегущих стороны света, полягут в сече — и не достигнут того, чего достигает сложивший жезл. А кончается всё поклоном царя всем возрастам подряд, от великих до отроков: отличить такого по виду нельзя, а ошибиться дорого.

Разбор притчи начинается с оговорки, сказанной мимоходом и решающей всё: сила, что завела всех в лес, подвластна Вишну — хозяин у неё есть. Дальше названо, что именно грабят шесть разбойников: не деньги и не скот, а то единственное добро, которое можно взять с собою. Домашний уклад сравнён с полем, которое пашут год за годом, не выжигая семян сорняка, — и оно всякий раз зарастает заново. Золото приравнено к нечистотам не бранно, а по признаку: и то и другое жёлтое, а разум, сложенный «по цвету», дальше цвета не идёт. В перечне напастей на первом месте стоит счастье — наравне с горем. И есть один неожиданный поворот: испугавшись колеса времени, человек бежит к тому, чьё это колесо. А заключительные стихи говорят, что за Бхаратой и в мыслях не пойти, как мухе за Гарудою: он отверг не богатство даже, а самое освобождение, назвав его пустым.

Родословие потомков Бхараты открывается пророчеством о подделке: Сумати ни в чём не повинен, кроме того, что шёл стезёю Ришабхи, — и на него-то в век Кали сошлются те, кто вздумает измыслить божество своим умом. Дальше идут поколения, где даже женские имена взяты из частей ведийского песнопения, и всё сходится к Гае. О нём сказано то, чего не говорилось ни об одном предке: он — доля самого Вишну. И самое важное о нём — в конце длинного стиха: дойдя до того, что переживал Брахман непосредственно, он оберегал землю без всякого самомнения. Пять стихов древней песни держатся на одном образе: землю не понуждают, она доится сама, потому что рядом телёнок — достоинство царя. У ничего не просившего блага текли для его подданных. А кончается песнь разворотом: обрадовав Того, от чьей радости радуется всё живое до самого Брахмы, Гая получил радость обратно.

Землеописание начинается с объяснения, зачем оно вообще нужно: ум, приученный входить в грубый образ Господа, становится способен войти и в тончайшее — потому меры и горы здесь не отступление, а упражнение. Ответ Шуки открывается отказом: до предела, где кончается величие Господнего наваждения, не дойти и за век бога, а значит, описание будет только «в главном». Дальше земля предстаёт лотосом: Джамбудвипа — чашечка внутри чашечки, Меру — её околоплодник, двадцать гор у подножия — тычинки. Гора описана перевёрнутой: наверху шире, чем внизу, и настолько же, сколько она широка у основания, ушла вниз, внутрь земли. Четыре реки текут не водою, а соком, мёдом и молоком, беря начало от четырёх деревьев на четырёх подпорных горах; золото богов оказывается береговой глиной, вызревшей от сока джамбу, и от того же дерева получила имя вся двипа. Счастье там доведено до предела — смерть перечислена наравне с потом и морщинами, — и всё это сказано затем, чтобы позже было чему противопоставить Бхарату.

Ганга здесь не земная река, поднявшаяся ввысь, а вода извне, попавшая внутрь замкнутого мира через пробоину в скорлупе яйца; тысяча юг ушла лишь на то, чтобы она дошла до темени неба. Дхрува узнаёт в ней домашнее — воду от стоп божества своего рода, — а семеро мудрецов несут её в косах, как пришедшую к ним свободу: ведь они пренебрегли и прочими целями, и самими путями к освобождению. Из четырёх рукавов только у Алакананды, текущей в Бхарату, сказано, что она даёт, и сказано осторожно: плод самых дорогих обрядов здесь «не редкость», причём считается он с каждым шагом по дороге, ещё до омовения. Дальше объяснено, ради чего строилось всё описание: только Бхарата — поле деяния, а остальные восемь варш, при всём их великолепии, лишь места, где доедают остаток заслуги. Заключает главу хвала Шивы Санкаршане, где земной круг со всеми морями и горами назван горчичным зерном, приставшим где-то к одной из тысячи глав, — и о нём сказано, что Он о нём даже не знает.

Восемь варш поют восемь песней восьми образам — Хаяширше, Нрисимхе, Камадеве, Хришикеше, Матсье, Курме, Варахе. Первая говорит о том, что доказательство смертности человек выносит из дома собственными руками и не делает вывода: глядя во все глаза, он не видит убивающего, — и обморочены этим не только простые люди, но и прозорливые знатоки. Прахлада, о котором сказано, что он обратил в место паломничества самый род дайтьев, просит не победы, а бесстрашия, и молится сперва за злодея, а уж потом за себя; здесь же стоит знаменитое место о преданности, которая ничего не просит, — и в ком она есть, в том селятся боги со всеми достоинствами, как жильцы, а не как награда. Лакшми объясняет, почему не сто́ит просить мужа у того, кто сам не властен над собою, и просит для себя не места на груди, а ладони на голове, какую кладут преданным. Ману свидетельствует как очевидец потопа, Арьяма кланяется Безбрежному, чьего места не усмотреть, а Земля заканчивает главу единственной простой благодарностью: меня положили на кончик клыка и вынесли из воды — играючи, как слон.

Хануман начинает с самого отвлечённого, что есть в этой книге, — с безымянного и безо́бразного, — и тут же переходит к похищенной жене, доказывая, что горе было разыграно для смотрящих: у довольного в самом Себе беды взяться неоткуда. О себе он говорит только отрицаниями: ни породы, ни удачи, ни речи, ни разума, ни вида, — и всё-таки взяты в друзья. Дальше — Нара-Нараяна, чей ход неявен и чьё имя «достояние неимущих», перечень гор и рек Бхараты, где после десятков тысяч йоджан наконец названо то, что можно увидеть глазами. И песнь богов, которые завидуют людям: рождение здесь названо «двором Бхараты» — задворками, — и как раз о нём тоскуют небожители, потому что оно годится для служения. Мгновение здешней жизни поставлено выше кальпы наверху, а завоевание неба названо пустым: там память крадёт не грех, а слишком хороший праздник чувств. Просят боги не заслуги и не рая, а всего лишь рождения с памятью — и просят его на остаток от прежнего счастья.

Шесть остальных двип устроены по одному правилу: каждая вдвое шире предыдущей, и каждую обнимает океан ей вровень — соком тростника, хмельным, топлёным маслом, молоком, пахтаньем и пресной водой. Сравнение выбрано хозяйственное: ров и сад за рвом. На всех этих землях совершенство прирождённое и у всех одинаковое, и оттого заслуживать там нечего; сословия остались, а различия по достоинствам нет. Каждая двипа чтит своё божество — солнце, месяц, огонь, воду, ветер, Брахму, — но во всех шести мантрах сквозит одно: богам приносят, а чтят через них Одного. Дальше начинается край: гора Локалока, поставленная между миром и не-миром, а за нею золотая земля, гладкая, как зеркало, где брошенная вещь никаким образом не находится вновь, — и потому её покинули все существа. Свет от солнца до Дхрувы не в силах пройти за эту гору; но за ней не пустота, а чистый путь владык йоги. А завершается всё солнцем: оно не столько светит, сколько делит — стороны света, небо и землю, рай и само освобождение, — и оно же душа и владыка зрения у всех, от бога до травы.