Śrīmad-Bhāgavatam

Кардама десять тысяч лет несёт подвижничество на Сарасвати — и, дождавшись явления, признаётся, что хотел жениться: пришёл к корню всего с дурным намерением, за дойною коровой домохозяйства. Господь не осуждает: всё, говорит, устроено ещё прежде, послезавтра приедет царь с дочерью. А место, где стои́т его хижина, зовётся озером Бинду, «озером Капли», потому что туда упали слёзы из глаза Господа, объятого состраданием к прибегшему.

Ману сватает дочь отшельнику, который сотворён «невожделеющим», — и доказывает, что отказаться нельзя: отвергнуть поднесённое, а потом просить у скупца, значит потерять и славу, и честь. Кардама соглашается, но ставит условие вслух: я приму её по уговору, пока она не понесёт моё семя, а дальше чту законы парамахамс. Он думает о Лотосопупом; она смотрит на его лицо. Отец плачет дочери на волосы, приговаривая «матушка, дитятко», и уезжает в город, выросший там, где вепрь отряхнул шерсть.

Девахути служит мужу, пока не высыхает: платье в пыли, волосы в колтуне, кожа в коросте. Кардама даёт ей плоды своего подвига, строит силою сопряжения летучий дворец и посылает жену окунуться — там, под водой, её ждёт тысяча служанок. Она глядит в зеркало и не узнаёт себя. Сто осеней проходят «как самая малость», после чего рождаются девять дочерей, и муж собирается уйти. Она улыбается наружно, чертит ногою по земле и говорит: обретя дающего избавление, я не пожелала освободиться.

Господь рождается у Девахути — «как огонь в полене»: его не вносят снаружи, он уже там. Приходит Брахма с семью мудрецами, велит раздать им девять дочерей, и Кардама отдаёт Калу, Анасую, Шраддху, Хавирбху, Гати, Крию, Кхьяти, Арундхати и Шанти. Затем отец подходит к сыну наедине, кланяется и просит дозволения уйти. Капила объясняет, зачем пришёл: путь к себе «утрачен долгим временем», и это тело принято, чтобы пустить его в ход. Отец уходит в лес — без огня и без крова.

Девахути просит сына вытащить её из «я» и «моё» — и называет Его топором для древа круговорота. Капила отвечает не отвлечённым разбором: сознание, говорит Он, есть причина и неволи, и свободы, и разница только в том, к чему оно прилипло. Привязанность — нестареющая петля, но она же, обращённая к праведным, есть уже отворённая дверь. Дальше идёт знаменитый порядок восхождения: от общения с праведными — сказания, от сказаний — вера, влечение, преданность. И те, кто не желает ни слияния, ни восьми сил, ни самой Шри, получают всё это, даже когда не хотят.

Капила разбирает мир по частям: двадцать четыре начала и время двадцать пятым, три вида самости, пять тонких начал и пять стихий, каждая со своим чувством и своей работой. Потом из соединённых начал поднимается яйцо, и в нём складывается вселенское тело: раскалываются уста, ноздри, глаза, уши, живот, сердце. И тут разбор оборачивается рассказом: божества входят в отверстия одно за другим — огонь, солнце, стороны света, Индра, Вишну, Брахма, Рудра, — и двенадцать раз подряд повторяется «не встал тогда Вселенский». Он поднимается лишь тогда, когда в сердце входит знающий поле.

Муж пребывает в природе, но не мажется её свойствами — как солнце, отражённое в воде. Беда начинается со слов «я деятель»; и хотя предмета нет, круговорот не прекращается — как во сне не случается ничего, а страху натерпишься полного. Девахути возражает по всем правилам: если оба вечны и держатся друг за друга, расцепить их нечем, и страх, унятый рассуждением, возвращается. Ответ дан одним сравнением: природа сгорает от того, что сама породила, — как дощечка, из которой добывают огонь.

Капила излагает сопряжение с семенем: чистое место, прямое тело, дыхание, отвлечённые чувства — и созерцание облика Господа. Сначала весь целиком, потом по одному члену: стопы с четырьмя знаками и ногтями-лунами, колени на бёдрах Лакшми, бёдра цвета цветка льна, озеро пупа, руки с запястьями, начищенными горой Мандарой, палица в грязи вражьей крови, лицо, брови, улыбка. А когда сердце уже растаяло и волоски встали дыбом, сказано неожиданное: этот облик был крючком, на который ловили ум, — и его теперь постепенно отцепляют.

Капила делит преданность на три рода по складу человека — с умыслом вреда, с расчётом на выгоду, ради самого обряда; и лишь четвёртая беспричинна и течёт, как Ганга к морю. Дальше идёт самое резкое место главы: кто чтит одно изваяние, пренебрегая Мною во всех существах, тот льёт жертву в остывшую золу, а его обряд — «передразнивание почитания». Изваяние при этом не отвергнуто: почитай его, пока не узнаешь Меня в своём сердце. Затем выстроена лестница живых — от неживого до брахмана, знающего смысл, — и на самом верху оказывается не сан, а вручивший себя. Кончается глава временем, что рождает человека человеком и умерщвляет смертью самого губителя.

Капила описывает участь того, кто кормил семью любой ценой. Домашнюю хлопотню он называет не счастьем, а «отражением страдания»; кормилец ест остатки после всех и идёт вниз. А когда он уже не может прокормить себя, жена и дети перестают его почитать — «как пахари старого быка», — и он сидит в доме, поедая поданное с презрением, точно дворовый пёс. Дальше идёт дорога с конвоем, раскалённый песок и список мучений без всякого нравоучения. И только потом сказано главное: «здесь же и ад, и небо» — всё это примечается и тут. А последнее слово главы — «чистый»: наказание оказывается не концом, а стиркой.

Капила ведёт живое существо от капли семени до старости. Месяц за месяцем в чреве описан как в лечебнике: сгусток, пузырь, ягода; с седьмого месяца — сознание, память о сотнях прежних жизней и молитва, произносимая «растерянною речью». В ней и главный поворот главы: «не желаю выйти из чрева наружу, в слепой колодец» — лучше остаться здесь, чем попасть под забвение. Его выбрасывают посреди молитвы, головою вниз, и память гибнет при самом выходе. Дальше младенчество, отрочество, ссоры, «ручной зверёк при женщине», предостережение обоюдное — и мужчине, и женщине. А кончается всё неожиданно: «не должно предаваться ни ужасу, ни малодушию».

Капила разводит два пути. Домохозяин, что «выдаивает» свой закон ради выгоды, уходит лунной дорогой предков и возвращается; его обряды названы «кончающимися кладбищем». А не выдаивающие идут вратами солнца — и остаются до самого растворения Брахмы, но и это срок. Дальше сказано главное: между сопряжением знания и преданностью спора нет, «у обоих цель одна» — как один предмет постигается разными чувствами, у которых разные врата. И последний запрет: не преподавать этого злодею, надменному и тому, у кого закон вместо знамени.

Девахути хвалит сына и спрашивает без ответа: как Ты был выношен моим чревом, если в Твоём чреве было мироздание? В той же хвале — самое дерзкое место песни: тот, кто варит псину, «оттого и весомее», что на кончике языка у него Твоё имя. Потом Капила уходит, а мать остаётся в дворце из хрусталя и изумруда, желанном даже для жён Индры, — и бросает его; но, «хотя и познавшая начала», тоскует по сыну, как корова по пропавшему телёнку. Она достигает угасания, не замечая ни своей наготы, ни грязи, и покрытое грязью тело её сияет, как огонь в дыму. Место, где это случилось, зовётся Сиддха-падой, а тело её стало рекою.