Śrīmad-Bhāgavatam

Видура дал брату совет, который советники и поныне зовут «видуровым»: отдай отнятое, а сына, который тебе не сын, а беда, — брось. За это его выгнали из города, оставив «лишь бы дышал». Он положил лук у двери и ушёл без обиды, странствовал неузнанным в обличье отрешённого и на Ямуне встретил Уддхаву. И тут начинается опрос о родне — четырнадцать стихов «здоров ли», — который кончится не тем, чего он ждал.

На четырнадцать вопросов «здоров ли» Уддхава сперва не отвечает ничего: ему напомнили о Кришне, и он умолк на добрых сорок минут. А потом отвечает одной строкой — солнце зашло, дома проглотил удав. Дальше идёт то, что жжёт ему память: как Тот, чью скамью под ноги задевают венцы хранителей мира, стоял навытяжку перед Уграсеной и докладывал «изволь решить», и как просил у родителей прощения за то, что не был при них.

Уддхава досказывает: Матхура, наставник, свадьбы, войны — и Курукшетра, уместившаяся в один стих без единого имени. Глядя на Дурьодхану с перебитым бедром, Он не возрадовался; а про восемнадцать акшаухини подумал: «да много ли это», — потому что осталась сила Яду, и в ней Его же части. Дальше идёт расчёт: вино, ссора, и когда Он уйдёт, они исчезнут сами. А в середине главы, посреди счастливого житья, одно слово — вирага, «краски сошли».

Ядавы выпили с Его дозволения, задели друг друга за живое и на закате перебились, как трётся бамбук. А Он омылся в Сарасвати и сел под молодой смоковницей, положив правую стопу на левое бедро, — в той самой позе, за которую охотник примет её потом за оленя. Уддхава, ослушавшись приказа уйти, идёт следом и получает высшее знание; но сперва он выговаривает Ему в глаза: дела у Неделающего, рождение у Нерождающегося, бегство от врага — от этого мутится разум у понимающих.

Видура начинает с житейского затруднения: люди работают ради счастья, а выходит горе. Дальше — двенадцать стихов вопросов и ответ Майтреи, который идёт от самого начала: Он был один, зрение не спало, а сила спала, и Себе Он казался как бы несущим. Из непроявленного выходит великое начало, из него самость, из самости ум, чувства и стихии — по лесенке, где каждая ступень несёт качества всех прежних. А в конце боги признаю́тся, что порознь работать не умеют, и просят не награды, а зрения: что нам для Тебя сделать?

Начала были налицо, но лежали порознь, и устройство мира у них спало. Господь вошёл в них разом — в облике побуждения — и соединил; из этого сложилось вселенское тело, которое Он затем разогрел, чтобы божествам было куда войти. Четырнадцать стихов подряд одного строения: раскрылось место, вошёл бог, получилось восприятие. А в конце — утверждение, каких в книге немного: Он и Сам не знает Своего пути, что уж говорить о прочих.

Видура берёт услышанное и бьёт в самое основание: если Он — чистое сознание без качеств, то как к Нему пристают действия, хотя бы и в игре? Ребёнок играет от охоты, а охота берётся со стороны; у Насыщенного Собою её взяться неоткуда. Майтрея отвечает не разъяснением, а указанием: вот это противоречие и есть майя. И приводит два примера — отсечённую во сне голову и луну, дрожащую в воде. А дальше идёт двадцать стихов новых вопросов, от устройства миров до закона для человека в отлучке.

Сперва цепь передачи: Санкаршана — Кумары — Санкхьяяна — Парашара — Майтрея, шесть звеньев до сидящего на берегу Видуры. Потом — вода, тысяча четвериц юг сна, и лотос, проросший из пупка. Первое существо мира вертит головой, отчего у него нарастают четыре лица, и задаёт первый в мире вопрос: кто я такой, что сижу на этом цветке? Полезло вниз по стеблю искать корень — и не долезло; вместо корня встретило время, колесо о трёх ободах.

Первое существо мира, увидев наконец Того, кого искало, начинает с признания и тут же с оговорки: познан — но у носящих тело ход Господа не познаётся, и в этом изъян. Дальше идёт не восторг, а жалоба: люди мучимы голодом, зноем и друг другом, замыслы их разбиты, и даже мудрецы кружат без толку; смотреть на это тяжело. Просит он о трёх вещах — чтобы Он коснулся его зрения, чтобы работа не запачкала и чтобы не отнялась речь. И слышит в ответ: не впадай в вялость, всё уже приготовлено заранее.

Творец, выйдя из ста лет подвижничества, первым делом видит качку: лотос, на котором он сидит, шатается от ветра. Ветер он выпивает вместе с водою и принимается за дело. Дальше — счёт творений: шесть первичных, три производных и одно двоякое, и в шестом стои́т тьма, произведённая, как сказано, неразумением. А потом идёт роспись зверей по копытам и пальцам, где верблюд оказался парнокопытным, а среди пятипалых — черепаха; и о людях сказано ровно одно: в горе они мнят себя счастливыми.

Счёт идёт снизу вверх: от неделимой частицы к пылинке, которую видно в солнечном луче из окна, к миганию века, к водяным часам — медной чаше с дырой, проверенной золотой иглою, — и дальше к столетию, к тысяче юг, к суткам творца и к двум парардхам. У самого долгоживущего срок тоже убывает, «как бы». А в конце всё это громадное исчисление названо одним миганием ока, и пятьсот миллионов йоджан вселенной оказываются атомом среди груд других таких же.

Творец берётся за дело и пять раз кряду терпит неудачу. Сперва из него выходит неведение в пяти видах — и он остаётся недоволен собою. Потом Кумары отказываются творить, и сдержанный гнев выходит из его бровей плачущим ребёнком, которого приходится утешать и называть Рудрой — от глагола «плакать». Рудры, сделанные точно по образцу отца, начинают жечь мир, и их останавливают. А сыновья вразумляют отца, когда тот обращает ум к беззаконию, — и он от стыда бросает тело, ставшее туманом. Дело идёт только тогда, когда он разделяется надвое.

Первый человек просит у отца места для жизни, а земля затонула. Творец думает головой, ничего не придумывает и передоверяет дело выше — и тогда у него из ноздри выходит поросёнок величиною с большой палец, который за одно мгновение вырастает до размеров слона. Учёные мужи гадают, что это, а Он отвечает им хрюканьем. Дальше — совершенно звериное описание: щетина, жёсткая шкура, копыта, кровь на рыле, — и молитва, где каждая часть кабаньего тела названа принадлежностью жертвоприношения.

Дити хочет детей и просит мужа в сумерки — самый недобрый час, когда Шива разъезжает на быке в окружении духов. Кашьяпа не отказывает: он соглашается и просит обождать сорок восемь минут, а чтобы объяснить почему, рассказывает о девере — том, у кого нет ни своих, ни чужих и кто, не имея равного, ведёт жизнь беса. Она не ждёт. Из этого выйдут двое, от которых зарыдают три мира, — но выйдет и внук, ради которого бабка потом обрадуется вести о гибели своих сыновей.

Боги жалуются на тьму, а им в ответ рассказывают о другом: как четверо Кумаров пришли в обитель, где богиня богатства подметает пол у хрустальной стены, где певцы бранят ветер за то, что он сбивает их запахом цветов, а птичий гвалт умолкает, когда запоёт шмель. У седьмых ворот их не пустили — и вся беда вышла из малости: привратники были «чуть свирепы», а отшельники «слегка» разгневались. Проклятие изложено как благодеяние, а проклятые просят лишь об одном: чтобы проклявшие не мучились раскаянием.

Господь выходит к оскорблённым мудрецам и начинает не с оправдания слуг, а с извинения за себя: за слугу отвечает хозяин, и дурная молва губит его славу, как проказа кожу. Он утверждает проклятие, говорит, что отсёк бы и собственную руку, если бы она вредила брахманам, и что ест не столько через огонь, сколько через рот довольного брахмана. Мудрецы предлагают наказать себя вместо привратников — и тут выясняется, что проклятие было Его собственным делом, а они лишь орудием.

При рождении двух демонов двенадцать стихов подряд идут дурные знамения: молнии хохочут, шакалихи изрыгают огонь, коровы доятся кровью, тучи проливают гной, а изображения богов плачут. Хираньякша вырастает так, что солнце оказывается ему ниже пояса, и с палицей на плече идёт искать боя. Боги прячутся, водяные твари разбегаются, хотя их никто не тронул, — и он годами колотит по волнам, пока не доходит до города Варуны. Тот унимает гнев и отвечает вежливым отказом, который оборачивается приговором.

Хираньякша находит вепря в преисподней и первым делом хохочет: «Ба, лесной зверь!» Четыре стиха брани — вор, трус, побеждающий исподтишка. Господь принимает всё подряд и оборачивает согласием: да, зверь, и охочусь на таких деревенских львов, как ты; да, воры, прогнанные твоею палицей, — куда нам деваться? И добавляет: кто не исполняет обещанного, тот невежа. Бой описан приёмами, а не подвигами: удар в бровь, отбив, кровь из ран, распаляющая обоих, — как у двух бодающихся быков.

Демон выбивает у Господа палицу — и не бьёт безоружного, чтя закон поединка; этим он и разжигает Его гнев. Дальше идут трезубец, рассечённый диском, кулак, от которого Тот не дрогнул, «как слон, ударенный венком», и чары, повторяющие знамения его собственного рождения. Убит он ударом ладони за ухом — небрежно. И над телом Брахма с богами говорят: «Кому же достанется такая кончина?» — потому что смерть его есть то, чего подвижники добиваются годами в уединении, а он получил это в драке, глядя Ему в лицо.

Глава устроена как ряд одинаковых неудач: творец делает тело, оно ему не нравится, он его бросает — а кто-нибудь подбирает. Тьма стала ночью, и её подхватили якши с ракшасами, крича «не берегите его, ешьте!»; так они и получили имена. Из зада вышли похотливые асуры, и творец мира побежал от них, смеясь, гневаясь и боясь разом. Брошенное тело обернулось женщиной — вечерними сумерками, играющими в мяч, — и асуры схватили и их. Ещё будут вялость, зевота, отражение и волосы, ставшие змеями; и только под конец из ума выйдут Ману.