Śrīmad-Bhāgavatam

Четвёртая песнь начинается с родословных: старшая дочь Ману отдана Ручи по закону о дочери-сыне, младшая — Дакше, а от девяти дочерей Кардамы пошли роды всех главных мудрецов. Посреди перечня — рассказ об Атри, который сто лет простоял на одной ноге, питаясь ветром, и молился «владыке мира», не назвав имени; и когда к нему пришли все трое, он спросил напрямик: кто же из вас мною призван? В той же главе рождаются Нара с Нараяной, названные потом двумя Кришнами, а кончается она одной строкой о Сати, которая «собою оставила себя».

На тысячелетнем жертвенном стоянии устроителей мира при входе Дакши встали все, кроме двоих: Брахмы и Шивы. Из этого выходит вся беда. Дакша бранится в лицо — «зовётся Благим, а сам неблагой», — и проклинает зятя лишением жертвенной доли. За Шиву отвечает его слуга Нандин, проклиная брахманов; Бхригу отвечает Нандину. Обе стороны обвиняют друг друга одним и тем же словом: разрушитель ограды. А сам Шива всю главу стои́т молча и уходит «как бы несколько огорчённый», не сказав ни слова.

Дакша, помазанный во владычество над всеми владыками потомства, затевает великое жертвоприношение — и не зовёт одну-единственную чету. Сати узнаёт о празднестве из чужого разговора в небе и видит, как мимо её дома летят чужие жёны «с милыми своими». Она просит мужа поехать: как у дочери не дрогнет тело, и ведь незваные приходят к родным. Шива смеётся и отвечает, что слова родных бьют туда, куда не достаёт вражья стрела, а от вражьих стрел так не горят днём и ночью. И объясняет наконец, почему тогда не встал: почёт обращён к тому, кто в теле, а не к тому, кто мнит себя телом. Последнее его слово — не запрет, а предсказание.

Шива умолкает, зная, что жена погибнет, поедет она или останется; а она то выходит из дому, то возвращается назад. На жертве её не почтил никто — народ боялся хозяина, — и, не приветствованная отцом, она не приняла ни дара, ни сиденья, ни расспросов. Её ответ отцу возвращает ему его же насмешку: «ненавидишь Благого, сам неблагой». Тело, произошедшее от хулителя, она называет мерзкой пищей, съеденной по неведению, которую надо извергнуть. И оставляет его собственным жаром — то самое тело, которое муж «то и дело с почтением сажал к себе на колени».

Узнав о гибели жены, Шива вырывает прядь волос и бросает её на землю — из неё встаёт исполин ростом до неба, тысячерукий, с тремя солнцами вместо глаз. Приказ ему отдан в четыре слова: убей Дакшу вместе с жертвой. На жертвенном стане сперва замечают пыль с севера и перебирают житейские догадки — ветер, разбойники, стада, — а первой догадывается жена Дакши. Дальше идёт разгром, и кары подобраны к винам буквально: борода за бороду, глаза за подмигивание, зубы за оскал. Но голову Дакши снять не удаётся ни одним оружием — пока Вирабхадра не вспоминает, как на жертве умерщвляют животных.

Разбитые боги идут к Брахме, и он говорит прямо: уловок тут нет, идти надо с повинной, — а сам он и Вишну на ту жертву не пошли вовсе. Дорога на Кайласу описана на двадцать стихов: гора, что словно зовёт птиц поднятыми руками, идёт слонами и говорит водопадами; река, ставшая святее от омовения Сати; баньян в сто йоджан без единого гнезда, чья тень не ходит за солнцем. Шива сидит под ним со знаком рассуждения и излагает учение Нараде — «как смерть, оставившая нетерпимость». И встаёт навстречу Брахме, хотя перед Дакшей не встал. Просьба Брахмы держится на одном доводе: не мсти им, они и так убиты судьбою.

Шива прощает, назвав всех участников младенцами, но возвращает не то, что отнял: Бхага смотрит глазом Митры, Пушан жуёт чужими зубами, у Бхригу борода козлиная, а у Дакши на плечах голова жертвенного козла. От одного взгляда Рудры Дакша встаёт, «как проснувшийся», и ненависть в нём оседает, как ил в осеннем озере, — а первое, что он делает, вернувшись к жизни, это плачет о дочери. Потом является Господь, и хвалу ему воздают все по очереди — жрецы, жёны, огонь, гандхарвы, брахманы, — и каждый хвалит через своё ремесло. Ответ дан в двух стихах: как человек не мнит чужими свои руки и голову, так и три имени суть одно.

Отец сажает на колени сына любимой жены и не приветит другого; мачеха при слушающем царе говорит пятилетнему Дхруве, что на престол ему нельзя, ибо он «не был принят мною в чрево», — и советует добиваться подвижничеством рождения от неё. Мать, узнав всё от горожан, первым делом запрещает сыну желать зла обидчице и признаёт, что мачеха сказала мерзость, но не солгала. Нарада отговаривает: в твои годы обиды не бывает, а стези этой не находят и за многие рождения. Дхрува отвечает, что совет верный и для него негодный: он просит указать место, которого не занимал никто. И через пять месяцев поста земля кренится под его большим пальцем, как лодка под слоном.

Господь приходит в лес — «желая видеть слугу», — и облик, что сиял в сердце, вдруг оказывается снаружи. Дхрува хочет говорить и не умеет; тогда его касаются раковиной по щеке, и речь просыпается. Он получает всё, о чём просил: место, которого не занимал никто. И идёт домой «не слишком довольный» — потому что стоял перед подателем свободы и попросил престола: «у рассекающего бытие просил самого бытия, как нищий просит шелухи». Дома его встречают отец, обе матери и брат; мачеха, с чьих слов всё началось, говорит одно слово — «живи». А дворец, в котором он поселился, описан теми же словами, какими описан дом, который бросила Девахути.

Брата Дхрувы убивают на охоте, мать его уходит следом; и Дхрува, «преданный гневу, негодованию и скорби», едет мстить в город якшей. Первое, что отмечает книга при звуке его раковины, — что испугались женщины. Раненые враги хвалят его выстрел; поля битвы, устланные головами и руками, названы «похищающими ум героев». А когда бить становится некого, начинается наваждение: с неба льют кровь и гной, падают безголовые туловища, львы и тигры ходят стадами. И тут же оговорено, чего это стоит: «устрашения для неразумных».

Наваждение якшей исчезает от одного прилаживания стрелы — «как муки при восходе знания». Но бой продолжается, и убитых его рукою книга отправляет туда, куда доходят одни воздержники. Тогда приходит дед и останавливает внука одним доводом: за вину одного перебиты многие, и якши эти безвинны. Дальше Ману ведёт мальчика от обиды к устройству мира: люди родятся друг от друга, о причине спорят пятью способами, а время не имеет ни своих, ни чужих — сонмы существ бегут за ним, «как пылинки за ветром». И заключает не нравоучением, а хозяйственной заботой: ступай мириться с Куберой, пока жар великих не одолел наш род.

Кубера приходит к остановившемуся Дхруве и говорит: не ты убил якшей и не якши — брата твоего. И предлагает дар; на этот раз мальчик не ошибается — просит неколебимой памяти. Тридцать шесть тысяч лет он правит, «усладами истощая заслугу, а воздержанием — неблагое», потом уходит в Бадарику. Когда за ним приходит колесница, а следом Губитель, — он ставит ногу на голову смерти и всходит, как на ступеньку. И тут же вспоминает о матери: «оставив немощную, пойду ли я?» — а её показывают ему идущей впереди. Кончается повесть не звездой и не царством, а перечислением того, что он оставил: игрушки и материнский дом.

Сын Дхрувы отказывается от царства, потому что и без него ничего не видит, кроме себя, — а старейшины сочли его слабоумным и посадили младшего. Родословная дальше идёт прямо по суткам: Свет и Ночь родят Утро, Полдень, Вечер, Сумерки, Полночь и Рассвет. Потом у Анги, «сокровищницы нрава», рождается Вена — и по материнской линии он идёт в деда, а дед его есть Смерть. Он убивает сверстников на игровом дворе «скотским убиением», и отец, не сумев его унять, выводит горький расчёт: дурное дитя лучше доброго, потому что от доброго не уйдёшь. И уходит в полночь, оставив спящею ту, что родила Вену.

Отшельники сажают на престол негодного — от страха безцарья, — и разбойники прячутся, как мыши от змеи. А потом Вена боем барабанов запрещает жертву, даяние и возлияние, и мир оказывается «как полено, горящее с обоих концов: между разбойником и правителем». Уговаривают его с выгоды: закон прибавит тебе века и славы. Он отвечает, что кормит их царь, а жертвы они несут другому, — «как дурные женщины любовнику», — и требует первой доли себе. Убивают его возгласами, и оговорено, что он уже был убит собственным поношением. А когда без царя вся страна идёт в разбой, сказано и против самих отшельников: у равнодушного к убогим Брахман истекает, как молоко из разбитого сосуда.

Из пахтаемых рук мертвеца выходит двойня: Притху, «доля Вишну, охраняющая мир», и Арчи, «луч», — и с нею он сияет, как второй огонь. На помазание дары несут все, и каждый даёт то, чем сам ведает: владыка вод — зонт, что моросит, ветер — опахала, судья мёртвых — жезл. А когда придворные певцы по чину приступают к славословию, царь смеётся и отказывается: достоинств у меня пока не видно, хвалите за глаза и не лгите. Кто, способный нажить достоинства, станет заставлять хвалить несуществующие? — того, говорит он, люди засмеют, а сам он будет как ребёнок, требующий, чтобы им любовались.

Певцы находят точный выход из царского запрета: хвалить за сделанное нельзя — и они хвалят за то, что он сделает. Вся глава выдержана в будущем времени. Он будет вести себя, как земля: её топчут, а она держит и родит; будет карать даже собственного сына и щадить сына врагов; в чужих жёнах будет чувствовать мать. Тут же объяснено и само слово «царь»: от «радовать» — за то, что усладит ум подданных. И заранее названо всё, что сбудется в ближайших главах: доение земли, выравнивание её луком, сто жертв и украденный конь.

Голод, начавшийся при Вене, не кончился с его смертью. Притху долго размышляет, находит причину — земля держит в себе семена — и берёт лук. Земля обращается коровою и бежит; убежать ей некуда, и она возвращается спорить. Спор выходит нешуточный: она бьёт по его же званию знатока закона, напоминает, что она — ладья, на которой держится всё, и что он же сам вытащил её из вод Вепрем. Он отвечает по пунктам: коровой ты только притворилась, а держать я буду сам. И тогда она перестаёт спорить и начинает славить.

Славословие Притху не смягчило: губа у него дрожит по-прежнему. И тогда земля меняет разговор — с богословия на дело. Мудрый берёт сок отовсюду, как пчела: не ломая цветка. Она объясняет, почему спрятала семена — мир сделался вором, — и сама подсказывает выход: устрой телёнка и подойник, и я отдам всё молоком. Дальше идёт роспись мира по родам: у провидцев молоко — веды, а сосуд — их чувства; у богов сома в золоте, у асуров вино в железе, у пишачей кровь в черепе, у гор руда на собственных склонах. И заканчивается глава замечанием, от которого делается не по себе: до Притху городов не строили — жили где придётся, ничего не боясь.

Индра не терпит, что сотая жертва Притху отнимет у него имя Стожертвенного, — и крадёт жертвенного коня. Крадёт не силой: он натягивает на себя вид подвижника — космы и пепел, потом череп и посох, — и юноша, погнавшийся за ним, дважды опускает лук, потому что снаружи всё сходится. Обличья Индра бросает, а подбирают их слабые разумением: отсюда, говорит рассказ, и пошли ереси. Тут же разобрано и само слово: «па-кханда» — обломок греха, часть, выданная за целое; и сказано, что уводит людей не грубость, а обходительность и складная речь. Кончается всё уступкой одной жертвы и дружбой с вором.

Господь является на жертве сам — не принять почести, а помирить: вор кланяется в ноги, обворованный обнимает, и упрёка не сказано. Наставление царю выходит хозяйственным: подать есть плата за охрану, и берущий её без охраны «ест грех». Потом сказано «выбери дар» — и Притху отказывается от всего, что можно взять, включая освобождение, а просит десять тысяч ушей: двух ему мало, чтобы слушать. Он же мимоходом упрекает: само предложение выбирать и есть западня — пока не спросили, не хотелось. И признаётся, что соперничает с богиней удачи, потому что тянутся они к одному.