भगवः इति ह प्रतिशुश्राव ब्रह्मविदः इव सोम्य मुखम् भाति कः नु त्वा अनुशशास इति कः नु मा अनुशिश्यात् भोः इति इह अपेव निह्नुते इमे नूनम् ईदृशाः अन्यादृशाः इति इह अग्नीन् अभ्यूदे किम् नु सोम्य किल ते अवोचन् इति
bhagavaḥ iti ha pratiśuśrāva brahmavidaḥ iva somya mukham bhāti kaḥ nu tvā anuśaśāsa iti kaḥ nu mā anuśiśyāt bhoḥ iti iha apeva nihnute ime nūnam īdṛśāḥ anyādṛśāḥ iti iha agnīn abhyūde kim nu somya kila te avocan iti
«Почтенный!» — отозвался он. «Милый, лицо твоё сияет, как у знающего Брахман. Кто наставил тебя?» Тот как бы уклонился: «Кто бы мог наставить меня, господин?» — и покосился на огни: «Вот они теперь такие, а были иными». — «Что же, милый, они сказали тебе?»
4dd055cebc29 · опубликовано 26 июл. 2026 г., 23:22:39 UTC
Доступно наRUENЛистайте стихи клавишами
Сцена повторяет узнавание Сатьякамы Гаутамой (4.9.2) — до дословности: «лицо сияет, как у знающего Брахман». Знание опять выдаёт себя светом; brahmavarcasa не спрячешь. Но как тонко различаются ответы двух учеников! Сатьякама сказал прямо: «наставили не люди». Упакосала же «как бы уклоняется» (apeva nihnute): «кто бы мог наставить меня?» — и лишь взглядом указывает на огни: «они теперь такие, а были иными» — пламя, отдавшее тайну, глядит на посвящённого по-новому, как заговорщик.
Его уклончивость — не ложь, а деликатность ученика: он не смеет объявить себя наученным помимо гуру и предоставляет учителю самому раскрыть случившееся. Смирение здесь становится формой честности. И учитель, всё поняв, спрашивает не «правда ли?», а «что именно они сказали тебе?» — мастер проверяет не факт откровения, а его содержание: в парампаре всякий дар сверяется с цепью.